Двадцать два несчастья – 9 - Данияр Саматович Сугралинов

— Какую конкретно тему?

— Помнишь, ты говорил про плагиат? Эти двое подозрительных ученых, о которых ты мне рассказывал. Мол, они явно используют наработки академика. Так вот, эти твои Лысоткин и Михайленко, — произнес он эти фамилии так, будто назвал двух особо мерзких головоногих моллюсков, — насколько мы выяснили, не просто работали с профессором Епиходовым, а были его заклятыми врагами в науке…

— Я это знаю. — Пожав плечами, я вопросительно посмотрел на лучшего в мире адвоката, который сосредоточенно и аккуратно распиливал олений медальон в брусничном соусе.

Караяннис неторопливо отпил еще морса, смакуя, и мне захотелось его убить.

— И что? — таки не выдержал я.

— Совсем недавно они подали статью в солидный британский журнал. В Q1, между прочим. Название я записал, оно длинное, потом из офиса ссылку скину. А вот тему я запомнил, она, если не ошибаюсь, связана с нейропротекторами в превентивной геронтологии. Мы можем их дернуть за усы…

Я нахмурился и почувствовал, как сердце пропустило удар.

— Твою ж мать! — выругался я, потому что настроение стремительно портилось. — Как же не вовремя.

Я вцепился в стакан и надолго припал к морсу: академическая грызня мне сейчас требовалась меньше всего. Но и допустить публикацию этих материалов под их именами я тем более не мог.

— Я попробую уговорить Терновского написать туда опровержение… Или его дочь Марусю… И статью отклонят или же оставят на перепроверку. А это по кругу года два точно займет. Плохо, что вы название журнала не запомнили…

— Сергей, это не просто данные покойного профессора Епиходова. — Караяннис назидательно покачал головой и в эту секунду стал похож на мудрого учителя, который застукал хулигана, бросающего пачку дрожжей в унитаз школьной уборной, и делал вид, что верит его версии о том, что это всего лишь научное исследование для урока биологии. — Ты забываешь о взаимосвязи. Раз в статье результаты его многолетних исследований, то вполне вероятно, что именно вокруг них крутится половина нашего финансового следа.

— И что делать? В пятницу научная конференция в институте, Лысоткин собирается эти результаты доложить на пленарном заседании.

— Если они доложат это на конференции раньше, чем мы успеем оформить и опубликовать наши материалы, — Караяннис отчеканил каждое слово, — это установит приоритет. Особенно если они уже отправили статью и выложат тезисы. В юридическом поле это называется «приоритет научного открытия». Я, конечно, не патентовед, но, когда на кону стоят права на интеллектуальную собственность покойного, которые стоят, между прочим, как квартира в центре Москвы, каждая деталь имеет значение.

Я замер. Пока мы тут обедаем и ищем мужика на черной машине, Лысоткин и Михайленко исподтишка оформляют перепил моих идей на себя. И если они успеют первыми — то все доказательства того, что меня, возможно, убрали ради этих самых результатов, превратятся просто в пыль.

— Так что делать? — переспросил я.

— Правильный вопрос. Выхода нет. Они успели первыми, — вздохнул Караяннис и посмотрел на меня с выражением «ты теперь понимаешь глубину моей гениальности». — Но есть один малюсенький нюанс. Мы можем их опередить. Я могу подготовить заявку на регистрацию данных покойного Епиходова. Формально — от имени фонда, который представляет интересы детей Епиходовых. Если все провернуть быстро, они будут выглядеть как плагиаторы, а не как первооткрыватели. Эдакие алмазные молотки. А плагиат в академической среде, да и в любой другой, Сергей, — это не просто позор. Это конец карьеры.

Я открыл было рот, чтобы спросить, нельзя ли оформить патент совместно на меня и Марусю, но тут телефон Караянниса, лежащий на столе, издал противный дребезжащий звук. Адвокат бросил взгляд на экран, и его лицо совершило стремительную эволюцию от самодовольного до заинтригованного.

— Ну надо же! — расхохотался он, словно Пивасик над Валерой.

— Что такое? — не понял я.

— Какой популярный, однако, стример. — Караяннис довольно промокнул кусочком гренка из бородинского хлебушка соус и с наслаждением отправил его в рот. — М-м-м-м… фкуфно как…

— Какой стример? При чем тут стример?

— Некий Пашка из Морков в Марий Эл. Ты, часом, его не знаешь? Он становится популярным. Видел его последнее видео про то, как в ваше Глухое озеро под лед корова провалилась?

Я поначалу не понял, потом мотнул головой и пожал плечами — заманал он перескакивать с темы на тему. Тут все мысли о завещании и плагиате, а он про тик-токи какие-то начинает.

— Смотри! — Он разблокировал телефон и протянул мне.

На экране был открыт ролик, который я уже видел. Тот самый актовый зал в моркинской администрации, знакомые лица, багровый Ачиков за трибуной…

Я глянул на счетчик просмотров и чуть не поперхнулся соком.

— Два миллиона двести тысяч? — Мой голос прозвучал сипло. — Утром только был миллион! Это… это как?

— Это, Сергей, значит, что ты теперь публичная фигура. — Караяннис забрал телефон и с какой-то почти отеческой заботой убрал его во внутренний карман пиджака. — Федерального масштаба. Поздравляю. Стример ваш моркинский Пашка, конечно, дурак, но дурак с чувством прекрасного. Это же надо, какое видео сочинил! Это же целая история! Героический эпос! Песнь о Нибелунгах! Песнь о Роланде! Там крупный план твоего мужественного лица, тонны комментариев и куча предположений, оставят тебя на работе или нет.

— Да видел я, — мрачно сказал я. — Мне и всем моим знакомым в Морках журналисты телефоны обрывают.

К горлу подступила знакомая волна тошноты, аппетит резко пропал. Лишняя публичность, тем более такая вот сомнительная, мне ни к чему. Особенно сейчас.

— Это хорошо или опасно? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

— И то и другое, — философски заметил Караяннис. — Хорошо — потому что теперь в том же суде не отмахнутся. Слишком много глаз. Слишком много шума. Опасно — потому что ты перестал быть частным лицом и тебя теперь все видят. А когда тебя видят, тебя легче достать. Только не физически, а… репутационно. Или административно. Или через налоговую. Но об этом я сам подумаю, ты сейчас пока не переживай.

— Не буду.

Он отмахнулся, словно вопрос моей безопасности был для него второстепенной формальностью, и сделал знак официанту, чтобы