Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

Идеальный тёмный костюм, ни одного лишнего движения, лицо жёсткое и утомлённое, со свежими морщинами у рта, которых я не помнил. За его спиной в проём шагнули двое в форме Канцелярии и встали по сторонам дверей.

— Положите скальпель, Разумовский, — сказал Серебряный. — Этого человека вы оперировать не будете.

Глава 2

Я опустил в лоток скальпель. Медленно, рукояткой вперёд, негромкий звяк металла прозвучал в замершей операционной как удар гонга. Краем глаза я видел свою команду, Семён застыл с крючками наготове, Тарасов привстал у наркозного аппарата, рука Ордынской дотлевала зелёными искрами. Никто не понимал, что происходит, и меньше всех понимал это я.

— Стоять всем, — сказал я. — Стол не трогать, держать стерильность поля. Я на минуту.

Я шел к шлюзу через всю операционную, стягивая на ходу перчатки, и с каждым шагом во мне поднималась злость. Два человека в форме у дверей подобрались при моём приближении. Серебряный не пошевелился. Он стоял в шаге от стерильной зоны, в своём идеальном костюме, и смотрел на меня с утомлённым спокойствием человека, который уже выиграл и теперь просто ждёт, когда проигравший это поймёт.

— Магистр. — Я остановился в метре от него. — У меня на столе пациент и развёрнутая операционная бригада. Вы вломились в стерильную зону действующего оперблока, сорвали вмешательство и привели сюда людей с улицы. Насколько я знаю за такое отбирают диплом. Объяснение у вас есть?

— Есть. Не здесь.

— Здесь мой пациент.

— Ваш пациент, Разумовский, никуда не денется. В этом его главное достоинство. — Серебряный повёл подбородком в сторону предоперационной. — Пять минут. После них можете возвращаться к столу, если ещё захотите.

Я оглянулся на команду. Семён смотрел на меня поверх маски, ожидая команды, и по его глазам было ясно, что скажи я слово, они продолжат, несмотря на людей Серебряного. Но сначала надо было выслушать магистра.

— Семён, бригада в режиме ожидания. Зиновьева, время простоя в протокол, по минутам. — Я повернулся к Серебряному. — Пять минут, магистр. Шестая будет стоить вам скандала, который услышат в столице.

В предоперационную Серебряный вошёл первым, его охрана осталась за дверью, он отстранил их одним движением пальцев, эта мелочь сказала мне больше любых слов, разговор предстоял из тех, которым вредят свидетели.

— Начну с главного, — сказал он. — Я забираю вашу мать в Москву. Сегодня.

Вот так. Без подводки, первым же ходом, ферзём в лоб. Я молчал несколько секунд, давая злости осесть на дно.

— Нет.

— Это не обсуждается, Разумовский. Провинциальная реанимация не способна защитить её от Радулова. У меня нет здесь ни контура, ни штатных средств, ни людей в нужном количестве. В Центральной клинике Канцелярии она будет за тремя периметрами.

— За тремя периметрами она уже была. — Я смотрел ему в глаза. — В вашем секретном бункере под Эфесом, в самом защищенном объекте Канцелярии на полуострове. Напомнить, кто вошёл туда через стену, как через занавеску? Моя мать останется здесь. Она под защитой древних духов, магистр. Ваша Канцелярия рядом с ними не стояла.

Лицо Серебряного не изменилось. Только пауза перед ответом вышла длиннее обычной.

— Духи, — сказал он наконец. — Совет, Пакт, ваш статус Лукумона. Я читал доклады, Разумовский, и не скажу, что они добавили мне спокойного сна. Хорошо. Этот раунд я оставлю. Есть второй вопрос, он срочнее. — Он шагнул к стеклу, отделявшему предоперационную от зала, и посмотрел на операционный стол, на жёлто-бледную кожу в стерильном окне. — Вы собирались его пилить.

— Я собирался его спасать. Стернотомия, декортикация сердца, запуск ритма, ЭКМО. Пациент жив, в анабиозе, у меня есть план, подписи и бригада.

— Я знаю ваш план. Мне доложили его в семь утра. Поэтому я здесь. — Серебряный повернулся от стекла, и голос его опустился на тот самый регистр, которым он когда-то рассказывал мне про Лукумонов. — Послушайте меня внимательно, Илья. Каменное тело на вашем столе, я такое уже видел. Дважды. Один раз, восемь месяцев назад, в Риге. Второй, шесть недель назад, под Краковом. Оба тела вскрывали. Один раз патологоанатом, второй раз, наш эксперт, в защищенном боксе, со всеми предосторожностями. Результат одинаковый. В момент нарушения целостности панциря пациент умирает окончательно, а запасенная в нём Искра уходит. Вся, разом, по астральному каналу, который распахивается изнутри камня. Уходит не в никуда. Наши люди отследили вектор. — Он помолчал. — Это работа установки вашего отца, Разумовский. Камень, это сейф. Сейф с часовым механизмом и адресом доставки. Вскроете его скальпелем, убьёте человека и своими руками накормите машину Радулова. Порция чистой Искры, упакованная в человека.

В предоперационной стало очень тихо.

Я стоял и пытался уложить услышанное в медицинскую логику, и логика сопротивлялась. Анна. Я оперировал ее своими руками, держал её мозг, и там кристалл рос локально, компактный накопитель в варолиевом мосту, граница чёткая, окружающая ткань живая. Десять лет роста и ни намека на окаменение всего тела. Лощинин превратился в монолит за шесть часов. Два носителя Искры, два накопителя, два принципиально разных механизма.

Дифференциальный ряд выстраивался сам, по привычке, как выстраивался у любой непонятной клиники. Вариант первый, разные поколения технологии, кристалл Анны рос десять лет назад, на старом оборудовании, медленно и грязно, а Лощинина паковала свежая промышленная программа, быстро и целиком. Вариант второй, разная функция, Анна конвертер, её кристалл копился как побочный продукт собственной работы, а Лощинин просто тара, его набили чужой Искрой и запечатали. Вариант третий, который нравился мне меньше всех, технологии вообще две. Любая из трёх версий объясняла часть фактов, и для выбора мне отчаянно не хватало данных.

— У меня вопрос, магистр. У моей матери кристалл рос десять лет и только в стволе мозга. Этот окаменел целиком за шесть часов. Если установка одна, почему механизм…

Серебряный вздрогнул.

Едва заметно, одним плечом, и пальцы его поднялись к виску. Входящая связь, экстренный канал. Несколько секунд он слушал то, что не было слышно никому в комнате, и лицо его менялось, утомлённое спокойствие сходило с него слоями, и под ним проступала жёсткая, быстрая собранность человека, привыкшего командовать.

— Нам надо идти, — сказал Серебряный. — Срочно.

Дверь предоперационной он распахнул сам, не дожидаясь охраны, и через два шага я понял, куда нас звали.

В операционной шла свалка.

Двое менталистов, взяв под локти, волокли Грача от стола, профессиональным захватом. Грач бился в этом захвате так, что у одного из них уже слетела фуражка. Третий менталист заламывал Семёна,