Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

полировал машину каждое утро и сдувал с неё пылинки. Сейчас его драгоценная «малышка» дрожала и стонала под весом гниющей орды заражённых, которой плевать на лак, на полировку, на то, что когда-то называлось нормальной жизнью. Я мысленно ещё раз перед ним извинился, но извинение прозвучало во мне как шепот. Полковника, скорее всего, уже не было. И полировать «малышку» теперь было некому.

Я прижал колено к крыше сильнее, чтобы снизить центр тяжести и держать баланс. Ладони скользили по гладкому металлу, и я нашёл шов, вдавил туда пальцы. Ледоруб перевёл в боевое положение. Клюв смотрел вниз. Если кто-то сумеет подняться на уровень крыши, я встречу его ударом стального инструмента в лицо. Это было единственное, что я мог предложить им вместо свинца.

— Ты не виновата.

Я повернулся к Даше. Голос вышел тише, чем я ожидал, но в нём не было обвинения. Я говорил не с ней одной, я говорил с самим собой, с чем-то тёмным внутри меня, что готово было сорваться, найти виноватого, ткнуть в неё пальцем. И я это тёмное в себе придавил. Потому что не она нас сюда привела. Я привёл. Я повёл её, я открыл дверь подъезда, я прошёл через двор. И теперь искать виноватого было всё равно что бить кулаком собственное отражение в воде.

— Я… не знала, что так получится…

Она пробормотала это, размазывая слёзы по щекам, и в её голосе не было хитрости, только обнажённая, голая правда испуганной живой души.

— Никто не знал…

Я посмотрел поверх её головы, туда, где двор уже перестал быть двором.

— Я тоже не знал…

Я снова уставился вниз и снова поймал себя на вопросе. Откуда, чёрт возьми, их столько?

Двор словно вывернули наизнанку. Земля разверзлась и исторгла своих мертвецов. Они лезли из тёмных зевов подъездов, из сырых подвалов, сочились из проходов между домами, как гной из раны. Они шли волной, сплошным потоком. Где-то в дальнем конце двора один из них упал на детской площадке, перекатился через песочницу, поднялся и поковылял дальше. Песок налип на его щёку, и он тащил с собой эту белую пыль, как несут на лбу память о другой, мирной жизни, в которой он, может быть, играл здесь с внуком.

Я видел разных. Жирных, обрюзгших, когда-то любивших пиво и диван, теперь их жир трясся при беге и ходил волнами. Худых, высохших, обтянутых пергаментной кожей, похожих на ожившие анатомические пособия, натянутые на проволочный каркас. Одного в когда-то дорогой кожаной куртке, которая теперь висела жалкими клочьями, обнажая рёбра. Другого с половиной лица, и от этого зрелища меня передёрнуло. Там, где должна была быть щека, зияла рваная дыра, и в ней работала челюсть, как у механизма, который забыли выключить. И все они, искалеченные, гниющие, мёртвые, всё равно бежали, брели, ковыляли к нам.

Даша снова прижалась ко мне теснее. Я ощутил её вес, дрожь, тепло. Она была реальной и осязаемой. Единственная живая среди мертвецов. Её плечо ткнулось мне в бок, и на секунду мне стало ясно, насколько сейчас всё висит на волоске. Один толчок снизу, один рывок машины, и она полетит вниз первой.

И в этот момент, как чёрная муха, влетевшая в чистую комнату, в голове мелькнула подлая мысль. О спасении собственной шкуры. Что если скинуть её с крыши машины. Отдать её им и подождать, чтобы они собрались вокруг визжащей девушки. Пока заражённые будут рвать её тёплое мясо, я выиграю время. Успею спрыгнуть с другой стороны, добежать до подъезда и захлопнуть дверь.

Мысль эта вспыхнула в голове на полсекунды и обожгла меня изнутри так, что я физически вздрогнул. Не от того, что она пришла. Мысли приходят сами по себе, не спрашивая хозяина, и в экстремальной ситуации в голове проносится всякое, от красивого до самого подлого. От того, что я её на полсекунды додумал. Услышал её. И мне стало так гадко, так стыдно перед самим собой, что я почти физически почувствовал во рту горечь, как от прокисшего молока.

Я не мог. Никогда не смогу. И именно потому, что эта мысль во мне жила, я понял, насколько мне важно её удержать. Чтобы не превратиться. Чтобы остаться человеком. Я обнял её свободной рукой, прижал к себе так, чтобы она держалась крепче, и почувствовал, как у неё под моей ладонью ходит лопатка, мелко, по-птичьи.

— Я тебя не отдам, — пробормотал я, и сам не понял, кому это говорил. Может быть, ей. Может быть, той тёмной мысли в моей голове. Может быть, самому себе.

Она этого не услышала.

Мы сидели в одной лодке посреди океана смерти, и лодка эта раскачивалась. Её присутствие, страх и жизнь, зависящая от меня, двигали меня дальше. Я чувствовал это почти физически, как груз на плечах, который заставляет ноги делать шаг, когда хочется лечь и закрыть глаза.

Я запустил руку в карман и нащупал телефон. Пальцы, испачканные в грязи и смазке, дрожали, оставляли на экране мутные разводы. Я достал его рывком. Ткнул в контакт почти вслепую, по памяти. Имя на экране расплылось под жирным отпечатком пальца, и всё равно я знал, кому звоню.

Прижал смартфон к уху, удерживая плечом. Руки заняты. В правой ледоруб, продолжение кисти. В левой обрез, тяжёлый, ещё тёплый от выстрела, пахнущий порохом и железом. Со всех сторон заражённые. Гудки пошли сразу. Длинные, тягучие, равнодушные, как будто кто-то нарочно отбивал такт по моим нервам.

Один.

Второй.

Третий.

Тишина на том конце давила и била по нервам сильнее любого звериного рыка. Это была тишина небытия, именно та, от которой сводило челюсти.

— Возьми трубку, — прохрипел я в пустоту, обращаясь к призраку из прошлой жизни. — Слышишь меня? Возьми.

Гудок.

Собственное дыхание звучало сипло и рвано, как у загнанной лошади. Рядом, у моего бедра, сипела Даша, давилась воздухом, старалась дышать тихо. Снизу заражённые били по машине, будто хотели разобрать её на винтики, разорвать металлическую плоть, чтобы добраться до плоти живой.

Гудок.

— Ну давай же…

Голос срывался, становился чужим.

— Ты же всегда берёшь. Всегда…

Но она не брала. Я это знал. И понимал это яснее, чем хотелось, и всё равно цеплялся за своеобразный ритуал. За этот невидимый, тонкий мостик в прошлое, в нормальную жизнь, в ту, где трубку всегда брали с третьего гудка, и тёплый знакомый голос отвечал на том конце, и спрашивал, как у меня дела. Сейчас я