Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– Мы всё понимаем. У нас с ученицей плотный график, так что чем раньше выдвинемся, тем лучше.

Ноканси всучил Страннику в руки фурашики[11], настолько набитый едой, которую они с дочерью успели наготовить накануне к празднику, что тот едва завязался. Затем ноканси поклонился в пол, будто перед ним минимум даймё стояли, – благодарность спасённых людей всегда была для Кёко особенно приятна и заставляла с гордостью улыбаться, – и умчался в приёмную. Туда, минуя Странника с Кёко, по специальному коридору уже прошёл ранний клиент. Необычным запахом от него веяло, тоже смертью, но острой какой-то, совсем-совсем свежей, и Кёко порадовалась, что до сих пор не позавтракала. Странник покинул лавку первым, как только обулся на пороге, и Кёко, уже собираясь выйти за ним, вдруг опомнилась:

– Ой, накидка! Я сейчас!

Фусума[12] захлопнулись, едва не прищемив Страннику его золочёный бант. Кёко же разулась и, пригнувшись, трусцой побежала до лестницы. Ноканси уже занимался клиентом – из-за сёдзи слышались низкие голоса, – и Кёко решила им не досаждать и воротиться за накидкой самой. Как-никак она не просто её купила, а из короба Странника вытащила! Единственное полезное среди того барахла, которое она вылавливала там еженедельно, надеясь, что однажды ей повезёт и, может быть, ей в руки даже попадёт новенькая рукоять для Кусанаги-но цуруги, как тогда, в первый раз. Это занятие очень походило на рыбалку – настоящая забава! Кёко предавалась ей перед сном по воскресеньям. Сначала отодвигала увесистую крышку на коробе и заглядывала с опаской внутрь, а уже потом лезла. Странник всегда курил в это время трубку и неизменно напоминал: «Раз в неделю. Можешь пытаться раз в неделю. Злоупотреблять нельзя».

И хотя Кёко правило не нарушала, ей всё равно казалось, что она чем-то да обидела короб.

«Не то, что ты хочешь, а то, что тебе нужно», – это Странник тоже повторял. Только почему Кёко однажды вытащила носки таби, когда у неё уже было четыре пары, он так и не ответил, как и на то, зачем ей банка заморских «пикулей», если она даже не знает, что это вообще такое.

– Самурай?

– Да, самый настоящий.

Кёко волей-неволей прислушалась, пока ступеньки ногами перебирала. Не шагала, а ползла, дабы ни одним скрипом, ни одним шорохом себя не выдать и разговору не помешать. Сначала поднялась наверх, в ту комнату, где дочь ноканси на яэдатами подле очага спала – «Кажется, румянца на щёчках прибавилось, дышит уже не так глубоко. Не соврал Странник, поправится!», – а затем обратно вниз, уже с утеплённой зимней накидкой в руках, почти сухой. Мало того, что это, считай, подарок, так подобный малиновый дамаст с характерным узором и подвязанными к рукавам помпонами стоил на рынке баснословно дорого. Плотный, добротный, в нём даже вьюгу можно было пережить! Кёко влезла в него на ходу, а потом остановилась посреди лестницы и глянула вниз, в просветы между ступеней, из-под которых просачивалось эхо из приёмной.

– Надо же! Обычно подготовку берёт на себя сам господин, проводит её в своём замке, а гибнут они или от собственного меча[13], или на поле боя. Никогда ещё не доводилось самурая к похоронам готовить…

Голос ноканси звучал несколько веселее, чем когда он их со Странником провожал. Видать, работа быстро в чувства его приводила – любимое, несмотря на все трудности, ремесло.

– Его и не к самим похоронам приготовить нужно, а, как бы это сказать… – отвечал второй голос. – Привести в достойный вид. Такой, чтобы можно было показать жене и детям.

– А что за рана? Это же…

– Да, да.

– Прямо как у тех, других!

– Их тоже ты к погребению готовил?

– Нет, не я, но слухи ходят. Кожи на руках почти не осталось… Что за бабы пошли! Нет, не бабы. Звери! Как кто-то вообще пронёс в Симабару клинок? Кухонным ножом такого не сделаешь…

Остальное Кёко слушать не стала – было неинтересно, на трупы и всякие ужасы она и так достаточно насмотрелась. Бытовые преступления всё равно были не по их со Странником части. Так что сбежала она оттуда без сожалений, только мысленно пожелала ноканси всего хорошего и ловко скользнула в свои цурумаки[14]. Руки увязли в длинных, подбитых ватой рукавах, и Кёко нахохлилась вся, приготовившись к стуже, поджидающей её за порогом. Солнце на улице сияло, и в зрячем глазу зарябило от фарфорово-белого света, отражающегося от сугробов.

Несомненно, в Киото было столько же от Камиуры, сколько в Кёко – от Странника. То есть совершенно ничего общего, кроме определения «город». Местные поговаривали, что Киото и вполовину не такой большой, как столица, но в детских воспоминаниях Кёко столица, по крайней мере, казалась ей чем-то, что она может обойти (пускай и за недели) и измерить. Киото же напоминал нескончаемый лабиринт: непонятно, где ты уже был, а где нет. Узкие улицы душили друг друга, скученные постройки царапались графитово-синими крышами, и всё вокруг напоминало нагромождение пёстрых коробок и ящиков с рынка, заполненное людьми под стать муравейникам. Паланкины и рикши толкались, нанятые теми, у кого каким-то чудом ещё остались деньги после празднования Нового года. Кёко и сама была готова расщедриться из собственного кармана им со Странником на повозку, лишь бы поскорее очутиться в гостинице, где их уже ждала Мио и, что куда важнее, баня с мягким футоном.

Именно с этим своим предложением нанять паланкин Кёко и собиралась обратиться ко Страннику, ждавшему её на крыльце, но передумала, когда поняла, что они здесь не одни. Прямо напротив, на нижней ступеньке, перегораживая им спуск, стояла девочка.

– Ты в лавку ноканси? – спросила Кёко осторожно, стараясь не обращать внимания на скребущий по горлу дым – им всё ещё тянуло с соседних улиц. Пожар, должно быть, только-только затушили. Немного подгорели даже талисманы Странника, которые он развесил по всему кварталу, чтоб изолировать и поскорее остановить огонь. – Ноканси сейчас занят. Наверное, придётся подождать… В чайной за углом, если что, подают отменные пирожные!

Но эта маленькая девочка лет восьми-девяти, одетая как прислужница при благородном дворе – отбеленные льняные одежды, рисунки сосновых веток на них, тонкий поясок маки вместо широкого, – явно не интересовалась пирожными. Она осталась стоять на промёрзлой земле в сандалиях-дзори, столь опрометчиво надетых на босую ногу в такой сезон, и молча взирала на Кёко со Странником снизу вверх, как смотрят котята, чтобы их взяли на ручки. Личико маленькое, ручки тоже маленькие, глаза не просто голубые, а сизые – и смоляные волосы. Кёко таких сроду