Чадо из Майнкрафта - KWIL

деревне, всё ещё улыбаясь, и начал деловито обходить улицы, подбирая оставшиеся трофеи. Жители жались к стенам, прятались за бочками, выглядывали из окон. Никто не решался подойти. Никто не решался заговорить.

Староста Эрланд заставил себя выпрямиться. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Он вышел на середину площади, где Великан как раз перебирал свои трофеи — странные, светящиеся предметы, плавающие в воздухе перед его лицом.

— Ты спас нас, — сказал Эрланд дрожащим голосом. — Кто бы ты ни был… Ты спас нас. Мы у тебя в долгу. Вечном долгу. Назови свою цену, и мы отдадим всё, что…

Великан поднял взгляд. Их глаза встретились — старческие, выцветшие глаза Эрланда и ярко-фиолетовые, чужие глаза пришельца. И в этих фиолетовых глазах не было ничего. Вообще ничего. Ни узнавания, ни интереса, ни даже раздражения. Просто пустота. Так смотрит человек на навязчивую рекламу, которую нужно поскорее закрыть.

— Ага, — сказал Великан и отвернулся. — Диалог заскриптованный. Ладно, мужик, потом поболтаем. У меня тут лут надо рассортировать.

И он ушёл. Просто развернулся и зашагал к самому большому дому в деревне — к дому старосты. К дому Эрланда. Зашёл внутрь, не постучавшись, не спросив разрешения. Через секунду из дома донёсся грохот, треск ломающейся мебели и довольный возглас. Эрланд, холодея, понял, что Великан нашёл подвал с припасами. Их зимние запасы. Их серебро. Их ценности.

— Он спас нас, — прошептала Хильда, появляясь рядом. — Он спас нас, Эрланд. Может быть… может быть, он послан богами?

— Богами? — переспросил Эрланд, глядя, как из трубы его собственного дома поднимается дым — Великан разжёг камин. — Посмотри на него, Хильда. Посмотри в его глаза. Боги не посылают таких. Боги вообще не посылают никого. Это что-то другое. Что-то, чему у нас нет названия.

Из дома донёсся ещё один грохот, потом звук, похожий на распиливание досок, и довольное «О, да тут целый сундук! А я всё думал, где местные схроны!».

— Он говорит о сундуках, — тихо перевела Мирра, которая прибежала из Чащи вместе с гонцами. — Он ищет сундуки. Он всегда ищет сундуки.

— Зачем ему сундуки? — спросил кто-то из толпы.

— Потому что в них лежит лут, — ответила Мирра. — Я слышала это слово. Лут. Это значит… ценность. Добыча. То, что можно забрать. Для него мы — источник лута. Не люди. Не живые. Просто сундуки, которые можно открыть.

Толпа загудела. Кто-то предлагал напасть на чужака, пока он занят. Кто-то — бежать из деревни, пока не поздно. Кто-то — поклониться ему как божеству и надеяться на милость. Эрланд молчал. Он смотрел на свой дом, на дым из трубы, на свет в окнах, и думал о том, что этот день изменил всё. Что мир, в котором йотуны боялись людей, кончился. Начался мир, в котором все — и люди, и йотуны, и боги, и демоны — должны бояться кого-то другого.

Великан вышел из дома. В руках у него был большой свёрток — скатерть, в которую он завернул всё содержимое подвала. Серебряные слитки. Золотые монеты. Драгоценные камни, которые Эрланд собирал всю жизнь. Даже фамильный меч — стальной, с рунной гравировкой, прошедший с ним три войны. Великан держал всё это небрежно, как мешок с картошкой.

— Так, — сказал он громко и довольно. — Теперь база. Значит, план такой: тут у нас будет главный хаб. Дома я чутка перестрою, вы не против. Ну, то есть вы против, но мне пофиг, вы NPC. Забор надо улучшить. Освещения добавить, факелов наделаю. И надо разобраться, где тут ближайшая шахта. Я видел пещеру у холма, там наверняка уголь и железо.

Он говорил и говорил, размахивая руками, и его слова — чужие, непонятные, угловатые — падали на площадь, как камни. Жители стояли и слушали, замерев в жутком, неестественном молчании. А потом Великан достал свои доски (доски! обычные доски из его хранилища!) и начал строить. Прямо на площади. Без разрешения. Без объяснений. Он ставил блоки с той же скоростью, с какой только что убивал йотунов, — быстро, точно, уверенно. Через минуту на мостовой вырос уродливый деревянный ящик с железной дверью.

— Временный склад, — объяснил Великан сам себе. — Потом сделаю нормальный, из камня. И с ловушками. А то тут мобы по ночам шарятся. Хотя… стоп. А где тут, кстати, спавнер? Должен же быть где-то спавнер, если столько мобов лезет. Надо найти и сломать. Или зафармить. О, ТОЧНО! Я сделаю фармилку!

Он засмеялся опять — тем же беззаботным, детским смехом, — и принялся выкладывать на земле контуры будущей постройки. Жители расступились. Никто не пытался его остановить. Никто даже не пытался заговорить. Эрланд смотрел, как чужая, геометрически ровная постройка растёт на древней, вымощенной предками площади, и чувствовал, как внутри умирает что-то очень важное. Что-то, что он даже не мог назвать словами.

Вера? Надежда? Ощущение дома?

Он не знал.

А Великан продолжал строить. И когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в цвета запёкшейся крови, на площади Нижней Долины уже стояли три уродливые коробки из булыжника и дерева, а вокруг них — полтора десятка факелов, воткнутых прямо в мостовую. Великан сидел на крыше самой высокой коробки, болтал ногами и ел печёную картошку, запивая её зельем из странной стеклянной бутылки.

— Хороший сид, — сказал он в пустоту. — Прям очень хороший. И деревня рядом. И мобы жирные. И пещера есть. Завтра пойду шахту копать. А пока… Так, надо кровать скрафтить. У кого тут шерсть? Эй, жители! Шерсть есть?

Он спрыгнул вниз и, не дожидаясь ответа, направился к ближайшему дому — дому пекаря, — и выломал дверь одним ударом кулака.

Из дома донёсся женский крик. Потом детский. Потом довольное: «О, кровать! Уже есть! Отлично, не надо крафтить. И одеяло шерстяное! Три штуки как раз. Сюдааааа… ага, готово. Так, и подушку».

Жители стояли на площади и слушали. И каждый из них — от древнего Эрланда до маленькой Лирры, которая всё ещё держала в руке увядший цветок, — понимал: их мир кончился. Начался его мир. Мир, в котором они — просто шерсть. Просто кровати. Просто лут.

А с востока, от холмов, где ещё дымились останки йотунов, поднималась луна — полная, равнодушная, чужая. И никто в Нижней Долине не спал в эту ночь. Кроме одного существа, которое, свернувшись калачиком на украденной кровати,