Шторм - Вячеслав Кельвин

Он хотел сказать, что это несправедливо. Что они могли бы ей помочь. Что нельзя просто проходить мимо.

Но слова застряли в горле.

Миша уже поднимал свой рюкзак.

— Идём, — бросил он коротко. — Скоро стемнеет.

Матвей стоял, не в силах пошевелиться.

— Идём! — рявкнул Миша. — Она уже мёртвая. Ты хочешь лечь рядом?

Матвей заставил себя отвернуться. Поднял рюкзак. Пошёл за Мишей.

Он не оборачивался. Но знал, что эту картинку — маленькое тело на пепле, синюю изоленту на рукоятке ножа — он не забудет никогда.

Они ушли. Матвей нёс свою банку помидоров, и она жгла ему руки. Он понял тогда, что Миша не был жестоким. Он был практичным. В их новом мире сентиментальность была раной, через которую вытекала жизнь. И его доля — не награда. Это было горькое лекарство, которое нужно было проглотить, чтобы перестать быть человеком из той фотографии и стать «Крысой». Чтобы выжить.

Вспомнив эпизод с девочкой, Матвей задался вопросом — как бы он поступил сейчас? Оставил бы банку, зная, что она всё равно не жилец? Мысль была тяжёлой и липкой, как подвальная сырость. Он уже не видел бетонную стену перед собой, а вместо неё — девочку, застывшую перед ними…

— Матвей!.. Матвей! — вывел его из оцепенения сдавленный шёпот Жоры. — Ну ты что там застыл? — мужчина в дверях нетерпеливо махнул ему рукой. — Пошли обратно. Надо остальных обрадовать!

Жора поймал его взгляд и резко ткнул согнутым пальцем по направлению к укрытию — мол, шевелись, время не ждёт. В этом жесте была не просто спешка, а нетерпеливость тяжеловоза, уже перешедшая в действие.

Матвей махнул рукой:

— Иду!

И вдруг — через ноги, в кости, в самую сердцевину тела ворвалась вибрация.

Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум.

Восемь ударов. Коротких, мощных, как удары молота по наковальне. Каждый отдавался в бетонном полу так, что пустое ведро в углу жалобно задрожало и подпрыгнуло.

Вибрация шла по конструкциям. По арматуре, замурованной в стены. По полу. По ногам. Матвей почувствовал её раньше, чем услышал.

Жора моментально собрался. Присел, оглядываясь, сканируя пространство вокруг.

— Слышал? — прошептал он одними губами.

— Не только слышал. Пол так дрожал, что костями чувствовал.

— Что это было? — Жора продолжал озираться, его глаза обшаривали каждый угол, каждый тёмный проём.

— Не знаю. Может, бетонная плита сорвалась? Может… ловушка твоя сработала?

— Нет. — Жора мотнул головой. — Моя ловушка вон там, — он кивнул в сторону двери, ведущей наружу. — А звук пришёл откуда-то оттуда.

Он посмотрел в потолок. Наверх. Потом назад, в глубину подвала.

— И это не обвал. Обвал — это долго, с эхом. Не взрыв — взрыв это волна. А это… — он на мгновение задумался. — Короткая очередь ударов. Технический звук.

Матвей замер, вслушиваясь в наступившую тишину. Жора был прав. Это не природа. Это не случайность. Это звук из мира, который считался мёртвым. Из мира механизмов, машин, работы.

Он посмотрел на Жору.

Тот стоял, напряжённо вслушиваясь, всматриваясь, насторожив все свои чувства. В одно мгновение он превратился в зверя, который вынюхивает опасность. Коренастый, молчаливый мужик лет сорока — сейчас он был именно таким, каким Матвей увидел его впервые. Таким, каким запомнил навсегда.

Когда-то он гонял фуры от моря и до моря, а последние полгода до встречи с Матвеем провёл в аду — на шахтах-плантациях в тоннелях метро, в бункерах, куда «штыки» сгоняли пойманных, пленных и провинившихся. Он сбежал. И его настигли. Другие. Те, кто был не прочь им полакомиться.

Матвей смотрел на Жору у двери и думал, как бы пошла его жизнь, не решив он тогда срезать путь через район, в своё время прозванный «Дворянским гнездом» из-за трёхэтажных кирпичных коммунальных бараков, обильно украшенных лепниной.

Именно там он наткнулся на эту расправу случайно. Жора, прижатый к стене, уже положил троих. Отбивался тяжёлой железной кочергой, вырванной у кого-то из «диких». Движения были чёткими, яростными, механическими. И только когда Матвей выстрелами уложил остальных, стало видно главное: из спины Жоры, чуть ниже лопатки, торчал обломок арматуры. Он стоял, тяжело дыша, не выпуская кочергу, и его взгляд был пуст и дик. Матвей сделал шаг навстречу — и едва увернулся от его быстрого, свистящего удара. Чужак бился до последнего.

Тогда Матвей нарушил правило. Одно из самых главных: не тащи за собой в подвал чужую беду. Он не просто помог — он взял на себя груз почти мёртвого тела. Волок его три километра, петляя и сбивая следы, и всё это время в голове крутился один вопрос: откроют ли ему дверь? Или, увидев раненого незнакомца, Петрович прикажет отнести его куда подальше. Или того хуже — прикажет Матвею самому решить проблему. Окончательно.

Дверь ему не открыли. Петрович приказал решить вопрос. Окончательно. Тогда Матвей пообещал, что будет делиться с чужаком своей долей еды и воды до тех пор, пока тот не начнёт приносить пользу Семье. Через десять минут раздался скрип и дверь отворилась…

Жора выжил. Молчал больше, чем говорил. Но когда встал на ноги, оказалось, что в драке он — скала. Что тяжёлый ящик или неподъёмную плиту он переворачивает как пустую коробку. И что у него есть нюх на тайники. На заначки. Через две недели после выздоровления он в одиночку принёс в подвал настоящую роскошь: несколько килограммов сухого молока в вакуумных упаковках, брикеты прессованного кофе и, самое невероятное, — крупные, нерастаявшие кристаллы кускового сахара. А ещё через месяц он приволок на себе раненого Матвея.

С тех пор Матвей ему доверял. Настолько, насколько это вообще было возможно в мире, где доверие было роскошью опаснее, чем любой «чёрный» фон. Доверие в новом мире не имело чёткого курса, как соль или банка тушёнки. Его нельзя было взять в долг. Его можно было только заработать или заплатить за него кровью.

Эти мысли, словно дым от буржуйки, рассеялись, едва напарник махнул ему рукой.

Жора стоял у входа в «жёлтую» и махал ему рукой.

— Пошли, надо нашим рассказать. И про стуки, и про окончание Шторма. Надеюсь, Семён нас тут не застукает без масок. Ох и влетит нам…

Матвей кивнул, и они, закрыв все двери, двинулись обратно по бетонному коридору — теперь уже не таясь. С каждым шагом к жилому отсеку тишина внутри Матвея сменялась другим чувством: