Холодная война - Петр Алмазный

— У вас есть этот блокнот?

— Да.

Через несколько минут замок щелкнул. Дверь медленно отворилась. Внутри было темно. Грибник включил фонарь и направил луч вперед. Я увидел первое, что бросилось в глаза — ряды деревянных ящиков, аккуратно расставленных вдоль стен.

На них, через трафарет, была аккуратно нанесена маркировка: «Reichsbank», «Museum», «Privatbesitz». Немцы оставались верны себе, все фиксировали и все планировали, ну кроме собственного поражения.

— Вскрывайте, — приказал я.

Саперы подошли к ближайшему ящику, сняли крышку. Внутри лежали слитки золота. Ровные, гладкие, с клеймом Рейхсбанка. Рядом был еще ящик, только широкий и плоский. В нем оказались картины, упакованные в плотную бумагу и холстину.

Грибник осторожно развернул одну. На ней был изображен портрет неизвестного человека в старинном костюме, вероятно, это была работа одного из старых мастеров. Вряд ли фрицы стали бы прятать картины второстепенных художников.

— Полотна, наверняка, украдены, — сказал начальник ООО. — Из какого-нибудь музея или из частной коллекции.

Я кивнул и прошел дальше. В следующих ящиках оказались сокровища, словно из сказки про Али-Бабу — бриллианты, золотые монеты, столовое серебро, иконы, завернутые в ткань. Все это было аккуратно рассортировано и упаковано.

— Полный ассортимент, — хмыкнул Грибник.

— Пересчитайте все, — приказал я. — Составьте опись. Сфотографируйте и под усиленной охраной отправьте в Берлин.

Я вышел из шахты, закурил. Горы вокруг были прекрасны, но я думал о том, что это золото стоило жизни тысячам людей, которые были ограблены нацистами. Эти сокровища были щедро политы кровью невинных. Через два часа Грибник доложил:

— Груз полностью описан. Ящики — двести пятьдесят штук, все целы.

Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 12. 14 января 1942 года.

Следующим Семенов допрашивал бывшего генерал-полковника Альфреда Йодля. Этот выглядел бледнее Кейтеля, но тоже старался держаться с вызовом. Полковник госбезопасности игнорировал гордый взгляд битого немецкого генерала.

— Подследственный Йодль, — начал следователь с обычного обращения. — Вы были начальником штаба оперативного руководства верховного командования вермахта. Ваша подпись стоит под многими документами, касающимися ведения войны на Восточном фронте. Подтверждаете ли вы это?

— Да, — ответил тот. — Я занимал эту должность.

— В таком случае объясните мне, как при столь быстром разгроме Германии вы продолжали отдавать приказы о сопротивлении до последнего солдата, зная, что война проиграна?

— Я выполнял приказы фюрера, — завел всю ту же шарманку Йодль. — Передо мною была поставлена задача организовать оборону. Я не знал, что война проиграна, пока не стало слишком поздно.

— Но вы знали, что наши войска уже форсировали Одер? Вы знали, что Познань пала, а Берлин окружен?

— Я знал это, но я не мог отдавать приказы о капитуляции без разрешения фюрера.

— То есть вы предпочли отправить на гибель тысячи немецких солдат, вместо того чтобы отказаться от выполнения приказа, который был не только бессмысленным, но и преступным?

Бывший начальник ОКВ Германии явно не знал, что сказать.

— Вы подписывали приказ о расстреле советских граждан, которые участвовали в патриотическом освободительном движении? — спросил Семенов.

— Да, я подписывал такой приказ, но подчеркивал, что со всеми, кто взят в плен во время боя, следует обращаться именно, как с военнопленными.

— Расскажите подробнее.

— Я приказал, что как с военнопленными следует обращаться со всеми бандитами, которых ловят в гражданской или вражеской форме или с теми, которые сдаются. Это также относится ко всем людям, встреченным в непосредственной зоне боевых действий, они должны считаться пособниками партизанских отрядов, даже если их нельзя уличить в участии в боевых действиях. Бандитов в немецкой форме или в форме союзников вермахта после тщательного допроса следует расстреливать, если их взяли в плен в бою. С перебежчиками, все равно, в какой они форме, следует обращаться хорошо.

— Бандитами вы называете партизан?

— Совершенно верно. Люди, которые с оружием в руках выступали против регулярной немецкой армии.

— А вы не учли, что эти люди патриоты своей Родины, защищавшие свою землю?

— Я не мог этого учитывать, потому что фюрер приказал навести порядок, — ответил Йодль, и его голос дрогнул.

— Вы присутствовали на совещании, где обсуждались планы уничтожения советских военнопленных. Подтверждаете?

— Да, я присутствовал на этом совещании.

— И вы не возражали против этих планов?

— Я не мог возражать, — сказал бывший генерал-полковник. — Это был приказ фюрера.

— Вы знали, что в оккупированных районах проводились массовые расстрелы мирного населения? Вы знали, что создавались концлагеря, в которых гибли тысячи людей?

— Я слышал о них, но не имел к ним прямого отношения. Моей задачей было планирование военных операций.

— Вы лжете, — сказал следователь. — Вот документ, подписанный вами, о казни заложников в Белоруссии. Ваша подпись, датированная 4 августа 1941 года. Вы помните этот приказ?

Йодль опустил голову.

— Да, я помню этот приказ. Это была мера по борьбе с партизанами.

— Это было массовое убийство мирных жителей, — сказал Семенов. — И вы это знали.

Йодль сделал вид, что не понимает сказанного, но полковника госбезопасности молчанкой было не пронять, он продолжал допрос, задавая вопросы о роли Йодля в планировании военных операций, о преступлениях нацисткой власти и о его личном участии в них.

— Вы понимаете, что ваши действия привели к гибели миллионов людей? — спросил Семенов в конце допроса.

— Я выполнял свой долг, — сказал бывший начальник ОКВ уже совершенно упавшим голосом. — Я не могу изменить прошлое.

— Никто не может изменить прошлое, — сказал следователь, — но каждый может ответить за свои поступки.

Он закрыл папку. Йодля увели. Своей очереди ожидал уже следующий подследственный — бывший рейхспрезидент так и не состоявшейся республики нацистских выползков, теперь отвечающих на вопросы следователей на Лубянке.

Тироль, Австрия. 15 января 1942 года.

Ночь прошла в напряженной работе. Солдаты и саперы выносили ящики из шахты, грузили их в грузовики. К утру все двести пятьдесят вместилищ были на поверхности — аккуратные, пронумерованные, с описью содержимого.

— Груз полностью готов к отправке, — доложил Грибник, приехав ко мне в деревню, где охрана устроила мне ночлег. — Ящики опечатаны, составлены описи в трех экземплярах. Один остается здесь, два — поедут с грузом.

— Конвой прибыл? — спросил я, затягиваясь.

— Рота внутренних войск НКВД. Грузовики сопровождает бронетранспортер. На связь будут выходить