Напряжение 1-7 - Владимир Алексеевич Ильин

и невольно запоминалось. Меня почему-то нельзя было оставить в старой комнате, и для меня надо найти новое место. Но… у взрослых, как оказалось, тоже множество страхов и запретов. Нельзя переставить мою кровать к старшей группе — «Он там всех поубивает!». Интересно, кто такой страшный «Он»? Нельзя разместить в библиотеке — «Вера Сергеевна расскажет мужу!». В коридоре — «Там холодно». В медпункте — «Нельзя прерывать тренировки!». Или даже тут, в кабинете директора — «Ты смеешься? У меня посетители, мне как работать?!». Брать к себе домой нянечка также отказалась — несомненно, к счастью. Постепенно, перебирая помещения и имена, взрослые остановились на комнате сторожа и неожиданно замолчали. Вся сонная дымка мгновенно исчезла, сменившись ощущением ледяного крошева по спине. Только не туда!

Сторож — страшный человек. Это вам любой скажет. А еще у него шрам через все лицо, вместо ноги — костыль и одна рука к телу привязана! А еще он злобный, камни кидает так, что ровнехонько между лопаток залетает, ни сбежать, ни укрыться! Еще говорят, что он детей ест. И кошек. И собак. Вот к такому человеку меня вели. Вернее, я изображал шаг, буксируемый нянечкой по коридору — то есть вяло перебирал ногами, пока мое тело волокли к неминуемой гибели.

Логово людоеда выглядело уютно — наверное, еще и оттого, что самого хозяина не было, а в воздухе плыл аромат мятного чая. Обычная обстановка: две кровати с примкнутыми тумбами вдоль стен и стол возле окна. Точно такая же, как в медблоке. На столе парила дымком двухлитровая банка с заваркой, укрытая белой крышкой. Лежала развернутая газета с фотографиями незнакомых, красивых людей. На подоконнике сиротливо ютился кипятильник, обмотанный шнуром вдоль и пополам. Больше взгляду не за что было цепляться. Даже по виду кроватей не определить, какая принадлежит сторожу, — одинаково убраны, с аккуратно взбитыми подушками.

— Устраивайся там, — приказала няня, кивнув в сторону дальней от двери постели.

Сказку про Машеньку и медведей нам уже читали, так что я постарался совершить как можно меньше повреждений, устроившись на самом краю кровати, да еще завернулся тем, что принес с собой. Няня только головой покачала и бухнулась прямо на взбитую подушку. Ну и ладно, если что — ее он съест первой.

К приходу главного медведя зубы уже выстукивали нестройный ритм — во-первых, страшно, во-вторых, стена холодная и я изрядно замерз, а пошевелиться еще страшнее.

Неслышно распахнулась створка, впуская главный кошмар окрестных земель — широченного, высоченного, с мордой жуткой и черной тростью в руке, он оскалился в тридцать два здоровенных клыка и прогудел низким голосом, сотрясая стены и пол. Или это я дрожал?

— Машка, опаздываешь, — укоризненно покачал головой сторож, потянувшись здоровой рукой к пряжке пояса.

«Бить будет!» — пронеслось в голове, сам я дернулся, невольно скрипнув пружиной.

Рука сторожа остановилась.

— Это кто? — подозрительно глянул он на меня своими жуткими глазищами.

— Это Максим. Главная приказала разместить у тебя, на время, — встала ему навстречу няня, храбро удерживая монстра за плечи.

— С какой это стати? — В голосе не слышалось ни нотки добродушия.

— Дерется сильно, буйный. Если разозлить, — тут же поправилась, поймав недобрый взгляд. — Нельзя ему оставаться в палате — еще покалечит кого или самого задушат. К старшим, сам понимаешь, тоже никак…

— А мне-то он зачем? — грубо оборвал ее сторож.

— Денег прибавят, за присмотр. Тем более ты ночью все равно не спишь.

Мне показалось или она погладила его по плечу?

— Тебе теперь где «не спать»? — прижал он ее к себе — ненадолго, руку тут же скинули и отшатнулись в сторону.

— Коль, не при ребенке же! Найдем. В спортзале, на матах мягеньких. Придешь? — вильнула она своими телесами, умудрившись потереться о страшилу бедром.

— Дай хоть познакомлюсь с постояльцем, — хекнул тот довольно, выпроваживая няню из комнаты.

— Жду! — мурлыкнуло из коридора.

А я и не знал, что у нее может быть такой голос — отличный от скрежета несмазанных дверных петель или вопля кота, которому наступили на хвост. Мы, помню, как-то специально ловили и проверяли…

— Дрался, говорят? — выдернул из размышлений сторож, уже разместившийся на кровати напротив, поближе к столу. Трость небрежно лежала по правую его руку — мне никак не добраться.

Я замотал головой.

— Били меня, — буркнул, глядя исподлобья.

— Много их было? — Мужик аккуратно перелил чай из емкости в миниатюрную чашечку, словно по волшебству выуженную из-под столешницы.

— Не знаю, не видел.

Тот поставил рядом вторую и вопросительно посмотрел на меня.

— Они голову пледом накрыли и толпой навалились, — выдал я, алчно поглядывая на расписанную синим орнаментом эмалевую чашку.

— О как, интересно. А дальше? — Тот вместо чая закинул в чашечку три кубика сахара, сильно подняв ставки. — Что-то ты целый слишком.

— Не знаю я, — шмыгнул, не желая обманывать. Да я и сам толком не понимал, что случилось. — Их ударило чем-то.

— Да ну? — Сторож выцепил один кубик из моей кружки и кинул в свою.

— Честно! — воскликнул я, не желая терять сладость. — Оно само вышло, мне дышать не давали.

— То есть? — Острый взгляд серых, выцветших глаз вцепился в меня, не давая дышать.

— Сверкнуло и дым пошел, а потом — как после грозы. А ребят отбросило. И черные следы на полу. И плед дымится, — тяжело сглотнул я, сжавшись еще сильнее.

— Плед — тот самый? — указал он пальцем на серо-черный лоскуток, выбивавшейся из моего пододеяльника.

Я торопливо кивнул и быстро сдернул его с себя, стоило ему показать характерный жест.

Грубые пальцы перебирали прожженную ткань, цеплялись за мелкие отметины, перетирали их меж собой. Сторож оглядывал дырочки на просвет, внимательно принюхивался и даже попробовал на язык. После чего плед, к моему сожалению, отправился в угол комнаты. Уж лучше бы вернул — холодно.

— Семь лет, надо же. Это ж как ты их убить-то хотел? — глубокомысленно произнес он, наклоняя банку с чаем над второй чашкой.

— Я не хотел! — возмутился я от всей души.

Сторож замер, налив совсем чуть-чуть.

— Не хотел я никого убивать! — вспыхнул я негодованием. — Страшно было и дышать хотелось. Вот и… Само оно, — буркнул, сдуваясь.

— Не хотел убить и даже без ненависти… — уже констатируя, кивнул своим мыслям и еле слышно добавил: — Сильная кровь.

Чай наконец достиг кромки, вызвав чувство сухости во рту — будто кругов двадцать пробежал в летнюю жару. А потом… потом этот гад опрокинул в себя содержимое обеих чашек и с невероятным довольством наблюдал, как вытягивалось мое лицо.

— Это для бодрости варево, тебе ни к чему, — проковыляв к двери, криво ухмыльнулся