Режиссер из 45 III - Сим Симович

Витька от неожиданности сел в сугроб. Из носа брызнуло красное на белый снег.

Толпа замерла. «Фриц» дал сдачи.

Ганс стоял над поверженным врагом, тяжело дыша. Шапка съехала набекрень. И тут он понял, что нужно закрепить победу. Нужно сказать что-то такое, что сделает его своим окончательно.

Он набрал полные легкие морозного воздуха и заорал то единственное слово, которое не имеет акцента, потому что идет из живота:

— УРА-А-А-А!

Крик прокатился по двору, отразился от стен.

Витька, размазывая кровь по лицу, посмотрел на него с уважением. Встал, шмыгнул носом.

— Ладно, — буркнул он. — Не фриц. Партизан будешь. Берем в разведку.

Степан на крыльце выдохнул дым и улыбнулся. Он затушил папиросу о перила и вернулся в дом. Экзамен сдан. Иван Степанович Кривошеев принят в советское гражданство.

* * *

Георгиевский зал Кремля слепил глаза. Золото на стенах, хрусталь люстр, блеск орденов и погон. Здесь пахло не снегом и не щами, а дорогим сукном, лаком для волос и властью.

Церемония вручения Сталинских премий была в разгаре.

Владимир Игоревич Леманский и Степан Кривошеев стояли в толпе лауреатов. Оба были в новых, с иголочки, темно-синих двубортных костюмах. Степан чувствовал себя в этом наряде как медведь в балетной пачке. Он то и дело порывался одернуть пиджак, поправить галстук, который душил его, как удавка.

— Не дергайся, Степа, — шепнул Владимир, сохраняя на лице вежливую полуулыбку. — Терпи. Мы сейчас не люди, мы — витрина достижений.

— Жмет, Володя, — прошипел Степан. — И ботинки жмут. Лучше бы в сапогах пустили.

— Лауреаты Сталинской премии второй степени! — объявил торжественный голос диктора. — За художественный фильм «Сплав». Режиссёр Леманский, оператор Кривошеев!

Они вышли к трибуне. Зал взорвался аплодисментами. Сам Хозяин на церемонии отсутствовал (он в последнее время редко появлялся на публике), но его дух витал над сценой. Награды вручал Молотов.

Степан, принимая тяжелую золотую медаль и бархатную коробочку, покраснел до корней волос. Он пожал руку Молотову так, что тот поморщился, и быстро отступил назад, прячась за спину Владимира.

После официальной части был банкет. Столы ломились от икры, осетрины и дичи. Но Владимир не мог есть. Он чувствовал на себе взгляды. Завистливые, оценивающие, подозрительные. Успех в 1949 году был опасной вещью. Он привлекал внимание.

К ним подошел человек. Высокий, худой, в очках с тонкой оправой. Его лицо было бледным, почти аскетичным, а глаза смотрели сквозь собеседника.

Михаил Андреевич Суслов. Серый кардинал идеологии, набирающий силу после смерти Жданова. Человек-функция. Человек-сухарь.

— Поздравляю, товарищи, — голос Суслова был тихим, шелестящим. — Хорошая картина. Сильная. Правильная.

— Спасибо, Михаил Андреевич, — Владимир слегка поклонился. Степан вытянулся по стойке смирно.

— Особенно впечатляет картинка, — продолжил Суслов, вертя в руках бокал с минеральной водой (он не пил спиртного). — Такая… европейская четкость. Я слышал, вы использовали трофейную оптику? «Цейсс»?

Вопрос был с подвохом. В разгар борьбы с космополитизмом и «низкопоклонством перед Западом» признать превосходство немецкой техники было политической ошибкой.

Степан напрягся. Он хотел что-то буркнуть про то, что стекло не имеет национальности, но Владимир опередил его.

— Мы использовали трофейные инструменты, Михаил Андреевич, чтобы воспеть советский труд. Мы заставили вражескую технику служить нашему делу. Как наши танкисты использовали трофейные «Пантеры», разворачивая их башни против врага. Оптика немецкая, но глаз-то, который в нее смотрит, — советский. Наш, рабочий глаз.

Суслов едва заметно улыбнулся — одними уголками губ.

— Хороший ответ, товарищ Леманский. Диалектичный. Но в будущем… рекомендую переходить на отечественное оборудование. Советский зритель должен видеть мир через советское стекло. У нас есть свои заводы. Свои мастера. Не стоит увлекаться импортом. Это… размывает фокус.

Он кивнул и отошел к группе композиторов.

Владимир выдохнул. Спина под новым пиджаком была мокрой.

— Пронесло, — шепнул Степан. — Глаза у него… как у рыбы мороженой. Страшный мужик.

— Страшный, — согласился Владимир. — Но мы пока ему нужны. Мы — золото партии. Пошли отсюда, Степа. Мне воздух нужен.

* * *

Научно-исследовательский кинофотоинститут (НИКФИ) был храмом советской оптической науки. Здесь, в тихих лабораториях, разрабатывали новые виды пленки, объективы для широкоформатного кино и секретные приборы для военных.

Хильда, которая теперь по паспорту звалась Хильдой Карловной Кривошеевой, работала здесь лаборанткой третьей категории. Устроиться сюда помог всё тот же Большаков, выполняя обещание. Но каждый день Хильда шла на работу как на эшафот.

Она боялась. Боялась, что кто-то спросит про её прошлое. Боялась, что её немецкий акцент (который она выдавала за прибалтийский) раскроют. И больше всего боялась, что её сочтут некомпетентной. Ведь она не была ученым. Она была сборщицей на заводе «Карл Цейсс» в Йене. У неё не было диплома, были только руки и память.

В лаборатории №4 царило уныние. Группа инженеров во главе с начальником отдела, Соломоном Моисеевичем, столпилась вокруг стола. На столе лежал разобранный экспериментальный объектив — сложная система линз и призм, которую пытались скопировать с новейшего немецкого образца.

— Не сходится! — в отчаянии воскликнул молодой инженер Петров. — По чертежам все верно, а собираем — юстировка сбивается. Клинит кольцо диафрагмы. Это брак в расчетах!

— Это не брак в расчетах, Петенька, — вздыхал Соломон Моисеевич, протирая очки. — Это у нас руки не из того места растут. Там допуски — микроны. Немец, который это собирал, наверное, дышать переставал.

Хильда стояла в стороне, моя колбы. Она слушала их спор и искоса поглядывала на стол. Она знала этот объектив. Она собирала такие в сорок четвертом, по двенадцать часов в смену.

Она видела ошибку. Они пытались вставить третью линзу с усилием, а её нужно было «вкручивать» с легким обратным ходом, чтобы попала в резьбу.

Инженеры ушли на перекур, оставив «капризный» прибор на столе. В лаборатории осталась только Хильда и Соломон Моисеевич, который сидел за своим столом, обхватив голову руками.

Хильда вытерла руки полотенцем. Подошла к столу с объективом.

— Хильда Карловна, не трогайте, — устало сказал начальник, не поднимая головы. — Сломаете, потом греха не оберешься.