Режиссер из 45 III - Сим Симович

— Счастлив. Пока она рядом.

— Она никуда не денется, — серьезно сказала Аля. — Она же сирота. Куда ей идти с собственного острова?

Она потянула его за руку.

— Пойдем. Свечи догорели.

Они прошли в спальню на цыпочках. В углу, в кроватке, тихо посапывал Юра, раскинув ручки. Владимир на секунду задержался, поправил одеяльце. Сын. Частичка его и Али. Маленький якорь, который держал его в этом времени крепче любых цепей.

В спальне горела только зеленая лампа на столе, прикрытая газетой, чтобы свет не бил в глаза.

Аля расстегнула молнию на платье. Вишневый шелк скользнул вниз, открывая белизну плеч и спины. Она осталась в простой сорочке.

Владимир подошел к ней. Он не чувствовал никакой похоти, только огромную, затапливающую нежность.

Они легли под теплое ватное одеяло. Кровать скрипнула, и они оба замерли, прислушиваясь к дыханию сына. Юра завозился, но не проснулся.

— Тихо… — шепнула Аля, прижимаясь к нему всем телом.

В этой ночи не было места громким словам и резким движениям. Их близость была похожа на разговор шепотом. Медленные, осторожные касания. Поцелуи, в которых было больше благодарности, чем страсти.

Они словно лечили друг друга. Аля забирала его боль, его страх, его вину. Владимир отдавал ей свою силу, свою уверенность, свою память о будущем, где всё будет хорошо.

— Я люблю тебя, — беззвучно, одними губами произнес он, глядя в её лицо, освещенное зеленым светом лампы.

— Я знаю, — так же беззвучно ответила она. — Спи. Ты дома.

Когда она уснула, положив голову ему на плечо, Владимир еще долго лежал с открытыми глазами. Он слушал дыхание жены и сына. Слушал, как за окном воет ветер в проводах.

1949 год. Страшное время. Время, когда ломают хребты и души. Но здесь, на этом диване, под старым одеялом, было место, где время не имело власти.

Он осторожно высвободил руку. Дотянулся до тумбочки, где лежал его блокнот. Взял карандаш.

В тусклом свете, пробивающемся сквозь газету на абажуре, он написал:

*'24 декабря 1949 года.*

*Я думал, что пришел сюда менять историю. Спасать мир. Глупец. Я пришел сюда, чтобы она спасла меня.*

*Сегодня я понял главное: у человека не может быть великой цели, если ему некуда возвращаться вечером. Моя цель спит рядом. Моя цель сопит в кроватке.*

*И ради них я буду врать, буду изворачиваться, буду снимать «сталь» и хвалить партию. Я стану хамелеоном. Но внутри, под кожей, я останусь тем, кого она любит.*

*Альберт исчез. Есть только Владимир. И он счастлив'.*

Он положил блокнот. Выключил лампу.

Темнота стала мягкой и уютной. Владимир обнял жену, вдохнул запах её волос и закрыл глаза. Завтра будет новый бой. Но сегодня он был в крепости. И комендант этой крепости — хрупкая женщина в вишневом платье — только что выдала ему мандат на жизнь.

Утро прокралось в комнату не серым, казенным светом, а редким для московского декабря золотистым лучом, который, пробившись сквозь морозный узор на стекле, упал прямо на подушку.

Владимир проснулся первым. И сразу почувствовал это: тяжесть, давившая на плечи последние месяцы, исчезла. Словно ночной разговор, слезы и нежность Али выжгли весь шлак, оставив внутри только чистую, звонкую сталь. Он был полон сил. Той особой, злой и веселой мужской энергии, которая требует действия.

Он повернул голову. Аля спала рядом, разметавшись, одна рука свесилась с кровати, лямка сорочки сползла, обнажая плечо. В утреннем свете её кожа казалась полупрозрачной, светящейся изнутри.

Владимир приподнялся на локте. Он смотрел на неё, как смотрит голодный на хлеб, как смотрит спасенный на берег.

Он наклонился и коснулся губами её плеча. Едва ощутимо, самым краем губ. Она во сне повела плечом, сладко вздохнула, но не проснулась.

Тогда он поцеловал её в ямку за ухом — там, где еще жил запах «Красной Москвы» и её собственной теплой сонной кожи.

Аля открыла глаза. В них не было испуга или непонимания. В них сразу плеснулась узнавание и ответная нежность. Она улыбнулась — лениво, по-кошачьи.

— Ты чего?.. — одними губами спросила она.

Вместо ответа Владимир накрыл её рот своим поцелуем. Это был не утренний «дежурный» поцелуй. Он целовал её жадно, глубоко, с какой-то отчаянной ненасытностью, словно хотел выпить её дыхание до дна. Он пил её, как воду после долгого перехода через пустыню, не в силах оторваться.

Его руки, широкие, сильные руки, которые вчера еще дрожали от нервного напряжения, теперь двигались уверенно и властно. Пальцы скользнули под тонкую ткань сорочки, оглаживая бедро, талию, поднимаясь выше, к груди. Он касался её так, словно видел впервые. Словно изучал карту новой, неизведанной земли, которую нужно срочно, немедленно присвоить.

Аля выгнулась ему навстречу, её пальцы зарылись в его волосы. У неё вырвался стон, но Владимир тут же накрыл её губы ладонью.

— Тсс… — прошептал он ей прямо в ухо, опаляя горячим дыханием. — Карапуз…

Аля кивнула, глаза её заблестели озорным, шальным блеском.

Они стали заговорщиками. В комнате, где в метре от них в своей кроватке сопел Юра, началась их тайная, бесшумная игра.

Владимир стянул с неё сорочку — медленно, наслаждаясь тем, как ткань скользит по телу. Его взгляд скользил следом, жадный, восхищенный, собственнический.

— Иди ко мне, — беззвучно, артикулируя только губами, позвала она.

Они переместились в центр кровати, двигаясь плавно и осторожно, как две тени, как мышки, боящиеся скрипнуть половицей. Но в этой тишине страсти было больше, чем в любом крике.

Каждое движение было выверено до миллиметра, чтобы кровать не скрипнула. Это ограничение только разжигало огонь. Владимир нависал над ней, его мышцы были напряжены, кожа горела. Он целовал её шею, ключицы, грудь, спускаясь ниже, и каждый его поцелуй был печатью: «Моя. Моя. Моя».

Аля кусала губы, чтобы не закричать. Её ногти впивались в его спину, оставляя следы, которые он обнаружит только вечером. Она плавилась под его руками, податливая и страстная, отзываясь на каждое его движение всем телом.

В их близости сейчас не было ничего от «советских граждан», от «лауреата» и «библиотекаря». Были только Мужчина и Женщина, древние, как мир, сплетенные в единый узел в лучах утреннего солнца.