Режиссер из 45 III - Сим Симович

— Бесстыдница, — с нежностью и восхищением шепнул он.

Аля подняла на него глаза. В них плескалась такая счастливая, пьяная истома, что он понял: теперь они точно защищены.

— У меня был хороший учитель, — прошептала она в ответ и, потянувшись, лизнула его в подбородок.

В кроватке завозился Юра, издавая требовательное кряхтение. Магия утра заканчивалась, уступая место дню. Но это было уже не важно. Главное они успели украсть.

Глава 20

Воскресное утро января 1950 года выдалось таким, какие рисуют на рождественских открытках или снимают в киносказках. Москва, укрытая пышными, сахарными шапками сугробов, сверкала под ослепительным солнцем. Небо было высоким, пронзительно-синим, без единого облачка, а мороз, хоть и щипал за щеки, был не злым, а бодрящим, веселым.

В квартире на Покровке с самого утра царил радостный переполох, напоминающий сборы на бал.

Степан с семейством прибыл с ВДНХ ровно в десять. Он вошел в прихожую как победитель: гладко выбритый, пахнущий «Шипром» и морозной свежестью, в новом драповом пальто и кепке, сдвинутой на затылок. Рядом с ним, робко улыбаясь, стояла Хильда.

На ней было то самое синее платье, скрытое сейчас под перешитым, но аккуратным пальто, а на голове — пуховый платок, повязанный по-русски, узлом под подбородком. Ганс — теперь уже окончательно и бесповоротно Ваня — вертелся юлой, стараясь стянуть варежки, которые были пришиты к резинке.

— Принимай десант, командир! — прогремел Степан, вручая Владимиру авоську с мандаринами. — Погода — во! Сам Бог велел гулять.

Квартира наполнилась шумом, топотом и смехом. Маленький Юра, который уже уверенно сидел и даже пытался ползать, при виде Ганса издал восторженный визг. Ганс тут же подбежал к манежу, скорчил смешную рожицу и протянул малышу погремушку.

— Смотри, папа, он меня узнал! — крикнул Ганс, старательно выговаривая русские слова.

Аля вышла из спальни, и мужчины на секунду замолчали. Она была в светлой шубке и меховой шапочке-таблетке, с муфтой на шелковом шнурке. Глаза её сияли тем особым, глубоким светом, который остается у женщины после ночи любви — тайной, страстной и счастливой.

Она подошла к Хильде, которая жалась к косяку, чувствуя себя немного неуютно в этом интеллигентном доме.

— Здравствуй, Хильда, — мягко сказала Аля. — Ты прекрасно выглядишь. Синий цвет тебе очень идет, даже из-под пальто видно.

Хильда смущенно опустила глаза.

— Спасибо, Аля. Только… мне кажется, этот платок… он слишком простой. Степан говорит — красиво, но я боюсь, что выгляжу как деревенская.

Аля улыбнулась заговорщицки.

— Мужчины ничего не понимают в деталях. Пойдем-ка со мной.

Она увлекла Хильду к зеркалу в прихожей. Легким движением перевязала платок — не узлом, а свободно накинув концы на плечи. Достала из шкатулки свою брошь — серебряную веточку с фианитами.

— Вот так, — она приколола брошь, скрепляя концы платка. — Теперь ты не деревенская, а загадочная иностранка. Королева севера.

Хильда посмотрела в зеркало. Из стекла на неё глядела красивая женщина с сияющими глазами.

— Спасибо, — шепнула она. — Ты добрая, Аля. Как сестра.

— Мы и есть сестры, — ответила Аля, поправляя ей локон. — По несчастью и по счастью.

Тем временем Владимир и Степан курили на лестничной клетке, ожидая дам.

— Ну, как ты? — спросил Владимир, выпуская дым в холодный воздух подъезда.

— Володя, я… я летаю, — признался Степан, и его лицо расплылось в широкой улыбке. — Знаешь, я утром просыпаюсь, смотрю — они спят. Ванька носом сопит, Хильда руку под щеку положила. И тихо так. И страха нет. Я ради этого момента, кажется, всю войну прошел.

— Береги их, Степа.

— Головой отвечаю. А ты? Ты какой-то… — Степан прищурился. — Светлый ты сегодня. Глаза блестят. Сценарий новый придумал?

Владимир улыбнулся, вспомнив утренние лучи солнца на коже Али.

— Придумал, Степа. Самый лучший сценарий. Называется «Жизнь».

Дверь открылась, и на площадку выпорхнули женщины и дети.

— Господа офицеры! — скомандовала Аля. — Экипажи поданы. Коляску мне спустите, пожалуйста.

* * *

Бульварное кольцо встретило их звоном трамваев и скрипом снега под сотнями ног. Москвичи высыпали на улицы целыми семьями. Казалось, город решил взять реванш за серые военные годы, за страх, за лишения.

Они шли пестрой, веселой процессией.

Впереди, взявшись за руки, бежал Ганс-Ваня. Он был в восторге. Для мальчика, который помнил только руины Берлина и тесный двор общежития, центр Москвы казался сказочным царством.

— Папа Степа! — кричал он, указывая варежкой на красивое здание с колоннами. — Это дворец? Там король живет?

Степан, шагавший рядом с Хильдой и поддерживавший её под локоть так бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, важно раздувал щеки.

— Какой король, Ванька? У нас королей нет. Это гастроном. Магазин такой. Там колбасу дают и сыр.

— Магазин как дворец… — восхищенно тянул Ганс. — *Wunderschön*… ой, то есть красиво!

— Красиво, сынок, — кивал Степан. — Москва — она такая. Златоглавая.

Владимир и Аля шли чуть позади, толкая высокую плетеную коляску, в которой, укутанный в пуховое одеяло, восседал Юра, обозревая мир с видом императора.

Владимир шел, подставив лицо солнцу. Он чувствовал локоть Али, прижатый к его боку. Они не говорили о высоких материях. Их разговор был соткан из полуулыбок, взглядов и касаний.

— Не замерзла? — спрашивал он, поправляя ей воротник.

— С тобой не замерзнешь, — отвечала она, и в её голосе звучало эхо их утренней страсти. — Ты сегодня горячий, Леманский. Прямо печка.

— Это я от тебя зарядился. Ты мой аккумулятор.

Они проходили мимо заснеженных лавочек, мимо памятника Грибоедову. Аля вдруг остановилась.

— Володя, смотри. Снегири.

На ветке рябины, припорошенной снегом, сидели красные, пухлые птицы, похожие на елочные шары.

— К счастью, — уверенно сказал Владимир. — Снегири — это к хорошим новостям.

Аля посмотрела на него снизу вверх.

— А у нас будут еще новости? Кроме тех, что мы уже знаем?

— Будут, Аль. Я обещаю. Мы еще дом построим. И на море поедем. В Крым. Ты