Режиссер из 45 III - Сим Симович

class="p1">Владимир двигался ритмично, но мягко, сдерживая свою силу, чтобы не нарушить тишину, и от этого сдерживания удовольствие становилось острым, почти невыносимым. Он смотрел ей в глаза, и видел там свое отражение — сильного, любимого, живого.

Когда волна накрыла их, они замерли, вцепившись друг в друга, дрожа от напряжения. Ни звука. Только сбитое, хриплое дыхание, стук сердец, который, казалось, был громче настенных часов, и судорожно сжатые пальцы.

Владимир уткнулся лицом в её разметавшиеся волосы, вдыхая запах любви и утра. Он чувствовал, как пульсирует жилка на её шее.

Через минуту, когда дыхание немного выровнялось, Аля потянулась и поцеловала его в нос. Её глаза сияли.

— Хулиган, — прошептала она с восхищением. — Разбудишь директора.

— Не разбужу, — так же шепотом ответил он, осторожно укладываясь рядом и прижимая её к себе, словно самое дорогое сокровище. — Мы же разведчики. Трофейные люди.

Он провел ладонью по её бедру, все еще не в силах отпустить. Внутри него бурлила жизнь. Он был готов свернуть горы, переписать сотню сценариев, обмануть всех министров мира — лишь бы это утро повторялось снова и снова.

Но этого оказалось мало. Того первого, нежного и осторожного единения было недостаточно, чтобы утолить голод, копившийся месяцами. Владимир чувствовал, как внутри него, под слоем только что обретенного покоя, снова поднимается горячая, темная волна. Ему хотелось не просто нежности — ему нужна была власть над моментом, над ней, над самой жизнью, которая пыталась их сломать.

Он не дал Але натянуть одеяло. Резким, но текучим движением он отбросил его в ноги, обнажая её полностью в лучах смелого утреннего солнца.

Аля ахнула, инстинктивно пытаясь прикрыться руками — в 1949 году такая нагота при свете дня казалась чем-то запредельным, почти порочным. Но Владимир перехватил её запястья. Мягко, но непреклонно он отвел её руки в стороны, прижимая их к подушке.

— Не прячься, — его шепот был похож на приказ. — Я хочу видеть тебя. Всю.

Его взгляд скользил по её телу, и это прикосновение глаз было почти физическим. Он смотрел на неё с восхищением, граничащим с бесстыдством, словно снимал самый откровенный, самый запретный кадр в своей жизни. Кадр, который никогда не пропустит ни одна цензура, но который останется на сетчатке навсегда.

— Володя… — выдохнула она, и её щеки залил густой, жаркий румянец. — Светло же…

— Пусть, — он наклонился, касаясь губами ложбинки меж ключиц. — Пусть солнце завидует.

Его пальцы начали свое путешествие. Медленно, дразняще. Они очерчивали контур груди, едва касаясь кожи подушечками, отчего по телу Али пробежала крупная дрожь. Он чувствовал, как твердеют под его пальцами соски, как сбивается её дыхание. Это была игра на грани фола, на грани того, что дозволено благопристойным советским супругам. Но они сейчас не были супругами. Они были любовниками, крадущими у вечности запретный плод.

Он спускался ниже. Его ладони, горячие и широкие, сжимали её талию, оглаживали бедра, оставляя на коже невидимые ожоги. Он изучал её с дотошностью скульптора, который лепит богиню, и с жадностью варвара, который эту богиню похищает.

Аля закусила губу до боли, чтобы не застонать в голос. Её бедра сами собой подались навстречу его рукам. Это было невыносимо сладко и стыдно одновременно — лежать вот так, распятой его желанием, открытой солнцу и его глазам, чувствовать, как его пальцы проникают туда, где пульсировал сам источник её женственности.

Владимир видел, как меняется её лицо. Видел, как маска спокойной жены и матери слетает, уступая место чему-то дикому, древнему. Её зрачки расширились, поглощая радужку. Она металась по подушке, не в силах вырвать руки из его захвата, да и не желая этого.

— Моя… — шептал он, целуя нежную кожу на внутренней стороне бедра, поднимаясь выше, туда, где кожа была самой чувствительной. — Ничья больше. Только моя.

Его прикосновения стали требовательнее. Он дразнил её, доводя до пика и отступая, заставляя её выгибаться дугой в безмолвной мольбе. Это была пытка наслаждением. В тишине комнаты, нарушаемой лишь сопением сына, эта немая сцена страсти казалась громче взрыва.

Аля высвободила одну руку и вцепилась ему в волосы, притягивая к себе. Ей было мало его рук, мало его губ. Она хотела его тяжести, его вторжения.

— Володя… Пожалуйста… — её шепот был едва слышен, на грани ультразвука. — Я не могу больше… Сейчас…

И Леманский кивнул. Тут же поднялся над ней, глядя прямо в её затуманенные глаза. В этот момент в нем не было ничего от интеллигентного режиссёра. Это был мужчина, который берет свое право по праву сильного.

Он вошел в неё одним медленным, глубоким движением, до упора, до самого сердца. Аля запрокинула голову, её рот открылся в немом крике, который она заглушила, впившись зубами в собственное предплечье.

Мир сузился до размеров кровати. Ритм, который задал Владимир, был безжалостным. Он двигался резко, глубоко, выбивая из неё остатки разума. Кровать жалобно скрипнула, и Владимир мгновенно сменил тактику, не останавливаясь ни на секунду — он прижал её к матрасу своим весом, гася инерцию, переплетаясь с ней ногами, руками, дыханием.

Теперь это была борьба. Борьба двух тел, стремящихся стать одним. Пот катился по их спинам. Воздух в комнате, казалось, наэлектризовался, стал плотным и вязким.

Аля царапала его плечи, кусала его губы, подбородок, шею. Она забыла про стыд, про свет, про всё. Она была сплошным оголенным нервом.

Владимир чувствовал, как она сжимается вокруг него, пульсируя, требуя финала. Он держался из последних сил, растягивая эту сладкую агонию, наблюдая за тем, как искажается её лицо в предвкушении разрядки.

— Смотри на меня, — прохрипел он, глядя ей в глаза. — Смотри…

И когда её накрыло, когда её тело забилось в его руках, как пойманная птица, он отпустил себя. Финальные толчки были яростными, почти грубыми, выплескивающими всю его жизненную силу в неё, до капли.

Они замерли, тесно прижавшись друг к другу, мокрые, опустошенные и наполненные одновременно. Сердца колотились в унисон, гулко отдаваясь в ребрах.

Аля дышала тяжело, прерывисто, уткнувшись носом в его шею. На её плече алел след от его пальцев, на его спине саднили царапины.

Прошло несколько минут, прежде чем они смогли пошевелиться.

Владимир осторожно, чтобы не нарушить эту хрупкую тишину,