Злой целитель - Евгений Сергеевич Старухин

— Я о ваших магических силах. Чтобы вы могли и друга вашего подлечить и отправить его восвояси. И вас я мог со спокойной совестью домой отправить, не боясь получить нагоняй ещё и от вашей мамы.

— Ну тогда да, четыре часа.

— Может вам нужно что-то для ускорения? Не знаю, сладости или солёности, может кислое, горькое?

Ребята переглянулись, после чего Дмитрий ответил:

— А вы знаете, я даже как-то и не пробовал связывать разную еду со скоростью восстановления своих сил. Надо будет обязательно провести эксперимент. Что у вас есть из еды?

Мда, вот и оставил я чувство вины, как же… Тут наоборот на голову сесть норовят и ножки свесить! Никакого уважения, только еду сожрать норовят. Ну да ладно, не мелочиться же. Придётся поделиться запасами…

Глава 13

В участке полицейские от души отмутузили нас ногами за то, что мы помешали пикету против опытов над детьми. А одной из девчонок, обитающих в хосписе, оказалась по случайности дочка местной следовательницы. Не начальницы, а обычного рядового сотрудника, но девочка по словам полицейских до болезни была буквально солнышком, светилась радостью, когда мама её приводила в отделение, потому что дома оставить было не с кем. Она всех заражала своей неуёмной тягой к жизни. Это нам рассказал после избиения дежурный отдела. Сказал, что если мы будем жаловаться, то всё равно ничего не докажем. Все наши травмы были получены до приезда в отдел, это подтвердят все сотрудники. А камеры по какому-то странному совпадению во время нашего приезда не работали, так как отключили электричество.

Самое удивительное, что описанию ребёнка соответствовал каждый маленький человечек из хосписа — им так хочется жить, что они не обращают внимание на всю грязь нашего мира и стремятся видеть вокруг только хорошее. А ещё стараются не показывать своей боли, чтобы не расстраивать близких. А это очень тяжело, но они и к этому привыкли. Люди привыкают ко всему. Самое страшное, что к этому приходится привыкать детям. И я постарался облегчить им жизнь, а что в итоге?

— Ну и чего мы добились? — поинтересовался у меня Макс, которого, видимо, тоже терзали мысли, подобные моим.

— Да собственно ничего. Так, развлеклись…

— Странные, у тебя, Дим, понятия о развлечениях. Я бы лучше дома поскучал. Хотя вначале было, конечно, эпично, когда ты всю толпу в одиночку расшвыривал, как былинный богатырь. Махнёшь правой рукой — улица, мазнёшь левой — переулочек. Этакий Димитрий Рожемяка.

— Погоди, в оригинале вроде был Кожемяка, нет?

— А ты что занимаешься выделкой кожи? Нет? И я так думал, а рожи помял толпе знатно. Хотя ещё можно называть тебя Димитрий Кнопкотыка.

— Не, пожалуй, Рожемяка звучит лучше! — согласился я с Максом, и мы захихикали, впрочем, почти сразу скривившись из-за боли. Благо, что её направленным лечением вполне можно было убрать. Вот только для этой процедуры нам немного мешало наличие дежурного прямо напротив обезьянника, который периодически на нас косился.

Вот и сейчас он тоже подал голос:

— Ржёте, скоты? Ничего святого у вас нет? Там опыты над детьми ставят, а вы ржёте! Уроды! Что с вас взять? — фразу свою он подтвердил эмоциональным плевком словами. То есть «Тьфу» сказал, но в действительности на пол плевать не стал — самому же убираться. Или тут заключённых заставляют?

Примерно час мы провели с Максом в довольно скучном состоянии, не имея никакой возможности подлечиться. И самое интересное, что этим полицейским мстить как тому подполковнику ОМОНа мне не хотелось совершенно. Казалось бы, ситуация почти однотипная: там избили и тут тоже, да ещё и несколько человек, а не один на один, что даже хуже, но нет. Здешних сотрудников я хотя бы эмоционально понять могу — они таким образом мстили за умирающую девочку. А вот тот гад просто избил меня ни за что, ни про что. Там тоже можно было бы сказать, что я на него напал при задержании. Но с какой стати он меня задерживать вообще стал? Кем он себя возомнил? Зорро? Чёрным плащом?

Поэтому мы сидели с Максом тихонько, вяло переругиваясь, стараясь даже особо не шуметь. И тут внезапно открылась входная дверь. Надо сказать, что обезьянник от неё расположен совсем недалеко. В неё вошли женщина в кителе и маленькая девочка, лет восьми. Наташенька, светловолосое чудо, и правда похожая на солнышко, вот только долечить я её не успел. Никого ещё до конца не успел. Девочку эту забрали две недели назад, одной из самых первых. Во взгляде женщины была лютая ненависть, а вот девочка с смотрела нас с любопытством. Особенно пристально она рассматривала меня.

— Мама, а что эти дяди сделали?

— Они защищали тот хоспис, где над тобой ставили опыты!

— Мама, но там не ставят опыты, там нас ангел лечил!

— Ну да, конечно! Лично спустился с небес к вам в хоспис и лечил вас. Наркозом вас обкачивали, а вы и видели всякую ерунду, руки светящиеся и прочую ахинею.

— Мама, но у ангела и правда руки светились! А мне от этого становилось легче!

— Видишь ли дочка, ангелы не существуют! Их нет, а те, кто говорят, что они есть — просто мошенники, которые проводили над вами свои бесчеловечные опыты.

— Мама, но что плохого в этих опытах, если от них мне стало лучше?

— А если потом станет хуже? Что если от передозировки этого излучения, тебе станет плохо и начнётся острая фаза? Что тогда?

— Я не знаю, мама, но ни у кого за те две недели в хосписе не было острой фазы. Вообще ни у кого! Всем стало легче. Ангел всех обещал вылечить, а ты меня забрала… — девочка печально опустила голову, оставив невысказанной фразу о том, что ей теперь грозит.

Мы же сидели с Максом тихо, как мыши, боясь пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимания. Ведь женщина явно на взводе, а ведь она хотела нас показать дочери в качестве какого-то урока или пыталась добиться ещё какого-то эффекта, но он, похоже, оказался противоположным. И женщине сейчас хватит одной искры, чтобы взорваться. И, видимо, она про нас-таки вспомнила:

— И что вы молчите, уроды? Как прикрывать лабораторию с детьми подопытными, так силы хватило, а как отвечать за свои поступки перед этими же детьми, так языки в задницу засунули?

— Мама, это же плохое слово, ты сама говорила. — Попыталась пристыдить её дочка. Макс молчал, поскольку в этой