Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский

Из двухсот восьми мест, отведённых Манифестом и дополнительными указами на формирование Сената около шестидесяти кресел заняли умеренные либералы разного оттенка — от земских деятелей до профессоров. Сорок дворян. Еще около тридцати — представители крупного капитала: купцы, промышленники, банкиры, промышленные магнаты вроде Морозовых, Полякова, Тагиева, Гучкова, Алексеева, Второва. Тут мне кое-кто был обязан, либо был встроен в консорциум Новая Россия. К удивлению прошли и представители духовенства — двадцать два человека. И кстати, не только православные, были католики, лютеране, мусульмане.

Плюс двадцать шесть сенаторов — национальных представителей из окраин: рибалтийские немцы, грузины, армяне, татары, евреи. Левыми можно было определить около двенадцати человек. Тут сработали цензы. Все остальное — сборная солянка, которую даже описать сложно.

— Господа, — сказал Витте, отложив папку, — у нас Сенат.

Зуев перекрестился.

Я не перекрестился — но молча, медленно выдохнул.

* * *

Поздним вечером в кабинете на Фонтанке остались только мы трое.

Стрекот телеграфного аппарата к ночи стих — не до конца, но почти. Курьеры за день стоптали сапоги, последние ленты приходили из самых дальних углов: Ташкент, Иркутск, Архангельск. Симоньянц, окончательно осоловевший, сидел у двери и борол сон героическими усилиями.

На карте империи булавок было уже больше двухсот. Зелёных — большинство. Красных оставалось всего несколько, и большинство этих красных были «технические» — где результат не мог изменить общей картины.

Витте поднялся со своего кресла. Подошёл к окну. Постоял, глядя на чёрную Фонтанку с редкими отражениями газовых фонарей.

— Поздравляю, господа, — сказал он, не оборачиваясь.

— Поздравляю, Сергей Юльевич, — отозвался я.

— Поздравляю, граф, — повернулся он ко мне. — И вас, Дмитрий Петрович.

Зуев крякнул.

— Меня — в особенности. Я ведь в эту авантюру с вами влез, граф, без всякой надежды дожить до сегодняшнего вечера в добром здравии.

— Однако дожили.

— Однако дожил.

Я тоже встал. Подошёл к карте. Провёл пальцем по линии Урала, потом по Транссибу, потом по дальневосточному берегу.

— Господа, — сказал я. — Выборы можно публиковать.

— Завтра утром, — кивнул Витте. — Я подготовлю текст для официального вестника.

— Согласен.

— И ещё одно, — Витте посмотрел на меня. — Граф. Государь о вашем избрании уже знает. Он не возражал.

— Это всё, чего я мог желать.

— Он, кажется, понял, что отменить Манифест уже невозможно.

— Нам нужен орден Сенета. Вручить его величеству за номером 1.

Витте чуть улыбнулся уголками губ. Эта улыбка много чего значила.

Я подошёл к телеграфному аппарату, погладил ладонью его лакированный бок. За сегодняшний день он отстрекотал больше, чем за весь свой предыдущий жизненный путь, и теперь стоял, тёплый, как живое существо после долгой работы.

— Дмитрий Петрович, — сказал я. — Симоньянца отпустите домой. Он с утра здесь.

— Уже, — Зуев махнул рукой. — Сейчас отправлю.

— И сами езжайте.

— И сам поеду.

Вышел в коридор. Спустился по широкой министерской лестнице — ступени старые, скрипучие, помнящие столько ног, что мои в этом списке уже не считались.

На улице меня ждал экипаж. Кучер, увидев меня, тронул вожжи.

— Куда, ваше сиятельство?

Я постоял минуту, глядя в чёрное петербургское небо. Над Фонтанкой висел редкий майский туман, и в нём фонари казались жёлтыми пятнами без формы.

Где-то в пяти верстах отсюда, в Мало-Михайловском дворце, спал сын. Где-то в Царском Селе бодрствовала Лиза, в трауре, рядом со своей беременной сестрой. Где-то в Берлине пересаживался на парижский поезд задумчивый Менелик, который оказался куда умнее, чем все, кто его держал при дворе, — потому что вовремя ушёл. Смогу ли я так же соскочить?

И где-то на польской границе въезжал в Россию профессор Зигмунд Фрейд, ещё не знавший, что уже завтра он будет будет беседовать с государыней всея Руси о её снах.

— В Мало-Михайловский, — сказал я кучеру.

Экипаж тронулся, и я откинулся на спинку.

У России теперь был Сенат.

Завтра об этом узнает страна.

* * *

Зал старого Сената на одноименной площади поутру выглядел так, будто ему наконец вернули его настоящее имя.

Я поднялся по широкой мраморной лестнице — той самой, по которой когда-то всходили синодальные иерархи и сенаторы екатерининской чеканки, — и остановился на верхней площадке. Перед центральным залом — высокие двустворчатые двери красного дерева, отполированные до зеркального блеска. Над ними — двуглавый орёл, успевший получить новую позолоту: Витте распорядился, чтобы орла обновили специально к открытию. Старая местами облезла, и это было бы дурной приметой.

В зале стоял тот особый утренний гул, какой бывает только в помещении, ещё не привыкшем к своей новой роли. Сенаторы съезжались с раннего утра.

Тот был большой, овальный, с амфитеатром мест, поднимающимся ярусами от центральной трибуны. Стены — белого мрамора с золотыми пилястрами. Потолок — высокий, расписанный по екатерининскому образцу аллегорическими фигурами: Закон, Правосудие, Истина, Милосердие. Я задрал голову, посмотрел на Истину — у неё был отколот кусок щеки, видимо, ещё с прошлого века. Реставраторы в спешке не успели поправить. Что ж, это даже символично: истина в этом зале будет — но с изъяном.

В центре зала, на возвышении, стояло председательское кресло — высокое, дубовое, без всякой особой роскоши. Его специально выбрали из старых синодальных кладовых — Витте настоял, чтобы не было ни малейшего намёка на трон. По бокам — два кресла поменьше, для заместителей председателя — выражаясь правильно — товарищей. Напротив, чуть ниже — трибуна.

В партере и на ярусах — двести с лишним мест, обтянутых тёмно-зелёным сукном. На каждом месте — табличка с фамилией. Я нашёл свою — третий ряд от центра, справа: «граф Ди Сан-Альмо, Санкт-Петербургская губерния». Рядом — Набоков. Через одно место — Кони. Дальше — Платонов и Родичев. По моей просьбе, нашу четвёрку, дружную еще со времен создания движения 1 февраля — или как нас называются «февралисты» — посадили вместе, не разбрасывая по залу. Это было сделано умышленно: чтобы видно было, что мы — группа.

Позади нас сел не кто-нибудь, а сам Лев Толстой. Седой, бородатый, в чёрном простом сюртуке. Правда, не лаптях — в хороших ботинках.

Я смотрел на него снизу — и не сразу даже узнал. Он был похож на самого себя с фотографий и одновременно — совсем не похож. Фотографии передавали бороду и взгляд, но не передавали того воздуха вокруг него, который заметили все, едва