Московское небо - Константин Градов

снизу, и были истребители сверху, и одно работало с другим. Я понял это уже потом, на земле. А в ту минуту я просто их не увидел. Я почувствовал их по тому, как Гладков рванул в эфир:

— Шестой, сзади!

Голос у Гладкова был чужой, высокий. Я бросил машину вправо и задрал голову. Два сто девятых уже выходили из пикирования, серые, с жёлтыми носами, и шли вверх, отваливая для нового захода. А ниже, там, где должен был держаться шестой, тянулась к земле машина — длинным масляным хвостом, с креном на левое крыло, и крыло это не выправлялось.

Ответа от Дроздова в эфире не было. Не было и крика. Просто хвост, и крен, и земля.

— Шестой! — ещё раз Гладков. — Дроздов, тяни!

Машина не тянула. Она вошла в лес у самой дороги, и там, где она вошла, поднялся короткий чёрный куст, и опал.

Сто девятые уходили вверх и в сторону, на новый заход. Я довернул им навстречу и дал очередь в пустоту — не попасть, а показать, что нас ещё трое и мы кусаемся. Они не приняли. У них была своя задача — прикрыть свой узел у дороги, — и они её выполнили: одного сбили, остальных отогнали. Они отвалили на запад, к солнцу, и пропали в нём, не приняв боя, который им был не нужен.

Второго захода я не сделал. С тремя машинами, без прикрытия, над пунктом, который огрызался зениткой и держал над собой истребителей, второй заход стоил бы ещё кого-нибудь, а пункт всё равно остался бы стоять. Мы его поцарапали — и только. Я развернул группу на дом.

— Двадцать второй, дымишь. — Я увидел тонкую серую струйку у Захарова из-под капота.

— Держу, — отозвался он. Голос ровный. — Масло сдаёт. Дотяну.

Я собрал нас троих в кучу, прижал к самому снегу, и мы пошли домой на бреющем, над тем же одинаковым белым лесом. На бреющем сверху не достанут, а снизу некому — мы уходили своей землёй. Я считал в голове, как привык считать после каждого вылета. Уходили четверо. Возвращаются трое. Захаров дымит, но летит, и я держал его в поле зрения и подводил курс под него, а не под себя. Лес под крылом был всё тот же, белый и без теней, и я ловил себя на том, что считаю не машины уже, а минуты до полосы.

Дроздов остался у дороги на Оленино, к западу от железной дороги, в коротком чёрном кусте, который уже опал.

Захаров сел тяжело, с длинным пробегом, и встал на краю полосы, не дорулив до стоянки, — мотор у него заглох сам, выработав остатки масла. К нему уже бежали с ведром и с чехлом, и кто-то тянул санки с инструментом. Машину посекло — снизу, под капотом, и по левой плоскости; масло натекло на снег чёрным пятном и уже застывало на морозе. Лётчик был цел, машину обещали поставить в строй к утру или к следующему. В рапорт это пойдёт отдельной строкой, не моей заботой. Я зарулил на семёрку, заглушил мотор. Тишина после грохота навалилась сразу, как всегда наваливается, и в этой тишине я сидел в кабине лишнюю минуту, прежде чем откинуть фонарь. Руки в перчатках были чужие от холода, и я разжимал пальцы по одному. Стекло фонаря изнутри затянуло белым по всему краю, и сквозь чистую середину видно было, как на дальнем конце полосы возятся у захаровской машины.

Прокопенко стоял у крыла. Он не спросил «чисто?», как спрашивал обычно. Он посчитал нас глазами по машинам, дошёл до счёта и не спросил ничего.

* * *

Кошкин принял доклад стоя у стола. Карту он уже убрал, и стол был пустой, только папка и карандаш.

— Задачу выполнили?

— Выполнили. Позиции накрыли. Подавления не подтверждаю. Дымы оставили.

— Потери?

— Дроздов. Одна машина.

— Записать.

Он не поднял головы дольше, чем на секунду, и взял карандаш. Для него это была строчка отчёта: задача — выполнена, потеря — одна, машина — одна. В его картине мира строчка стояла в порядке, и порядок этот не требовал ни лица, ни голоса. Я стоял и смотрел, как карандаш идёт по бумаге.

— Разбор к восемнадцати, — он положил карандаш ровно вдоль края папки. — Причину потери — письменно.

— Есть.

Я вышел. В воздухе причина выглядела просто: прикрытия не было, а немец сидел и ждал. На бумаге это придётся писать другими словами, к восемнадцати ноль-ноль.

* * *

В землянке вечером было на одного человека меньше, чем утром.

Койка Дроздова стояла у дальней стены, под балкой с кривым гвоздём. Старшина уже прибрал: снял с гвоздя вещмешок, свернул скатку, убрал котелок и кружку в общий ящик. Сама койка осталась застелена, ровно, как стелют, когда стелют не для того, чтобы спать. Это было всё, что нужно было сказать, и никто ничего не говорил.

За столом ужинали. Морозов сидел над миской и крутил в пальцах крышку часов, не открывая. Шестаков ел молча, через стол, не оборачиваясь. Ковальчук со своей записной книжкой сидел с краю и сегодня в неё не глядел. Захаров пришёл из санчасти с забинтованной кистью — посекло осколком стекла при посадке, неглубоко, — и грел руки о кружку, и руки у него ещё не отошли. Сел он боком к дальней стене, не лицом, и я не думаю, что он так решил, — само вышло. Дуся принесла его миску последней и поставила с горкой, по краю. Жизнь в землянке шла своим чередом, рядом с пустой койкой, и в том, что она шла, не было ни чёрствости, ни забвения. Так было нужно. Иначе нельзя.

Кравцов сидел у керосинки с раскрытым блокнотом. Перед ним лежал чистый лист — не из блокнота, отдельный, — и чернильница, которую он принёс от связистов и поставил ближе к печке, чтобы чернила не стыли. Рядом на лавке он разложил то, что осталось: лётную книжку, принесённую от штабных, и короткий список личных вещей, переписанный со слов старшины, — вещмешок, бритва, два письма, фотокарточка, шестьдесят рублей. Список был в семь строк. Кравцов поднял на меня глаза.

— Мать жива?

— Писала в декабре. — Дроздов читал мне её письмо в начале января, один раз, не всё, только про корову и про младшую сестрёнку.

— Адрес есть?

— Есть. В лётной книжке, у