Дом на краю света - Дин Кунц

уверенностью заявляю: нам следует мыслить об этой сущности нетрадиционными способами, и, помимо двух, которые я приведу ниже, я приглашаю к выдвижению иных гипотез тех из вас, кто способен использовать воображение не только на поверхностном уровне.

Допустим, Молох (название, которое стоит пересмотреть) — это биологический библиотекарь, который соединяется с другими видами лишь ради того, чтобы полностью понять геном каждого и сохранить его для потомства. Или, возможно, это визуальный художник, для которого единственная цель и единственное удовлетворение — создание искусства, под которым я имею в виду мириады гибридов, которые он способен конструировать. Он и художник, и зритель одновременно, а значит, относится к числу тех высших художников, что творят не ради критиков и коллекционеров, а единственно ради самого искусства. Гибриды могут казаться нам чудовищными, но мудрецы давно заметили: красота — в глазах смотрящего. В таком случае Молох (какое неудачное имя) — и творец, и самый изощрённый ценитель собственного искусства. И вновь: мыслите шире.

Следующий вопрос: почему при всей своей инженерной мощи он терпит неудачу, создавая лишь уродливые, жестокие сущности, которые в итоге распадаются?

Я вижу три возможных ответа.

Во-первых, если предположить, что это биологический библиотекарь, то, возможно, его цель — лишь скопировать геном образца и телеметрически передать данные материнской массе в оболочке. Тогда гибрид — не более чем механизм, посредством которого это осуществляется. Гибриду не предназначено жить после завершения своей функции. Это требует от нас предположить, что у него нет нравственных сомнений относительно уничтожения даже разумных образцов; но нам следует также учитывать, что по его меркам мы не выглядим разумными.

Во-вторых, если он создаёт искусство, то, как и многие художники, Молох может быть склонен к нигилизму. Его целью может быть выражение — с иронией — бессмысленности существования.

В-третьих, если ему и впрямь десятки миллионов лет, как показывают радиоуглеродное датирование его оболочки и некоторые анализы его изменчивой ткани, то кто сказал, что он не впал в старческое слабоумие? Или даже в безумие. В отличие от учёных, художники действительно нередко сходят с ума — отрезают себе уши, кусают ружейные стволы, убивают своих любовниц и так далее. Настоящим я прилагаю пространный список живописцев, скульпторов, музыкантов, писателей, кинематографистов и актёров, которых в разное время либо помещали в психиатрические отделения, либо отправляли до конца жизни в санатории и приюты для душевнобольных, либо прятали их же смущённые семьи, либо которые покончили с собой, оставив невнятные записки, доказывающие, что их рассудок был глубоко повреждён.

Я приглашаю наиболее изобретательных членов команды предложить иные цели, какими бы экзотическими они ни были, которые может преследовать Молох.

Хотя в этом журнале я уже записал немало прозрений, я уверен, что лишь начал фиксировать открытия огромной важности, связанные с Молохом. Снимая слой за слоем луковицу уникальной биологии этой сущности, мы в конечном итоге узнаем, как управлять собственной биологией, победим рак и все болезни и положим конец старению. Молох (возможно, Протей) — наши врата к бессмертию.

Разговор в коридоре

Лис проходит на кухню, но Либби останавливается и стряхивает с себя ласково направляющую руку Кэти. С её лица сошёл и тот небольшой румянец, что был, когда она вошла с улицы; теперь кожа у неё алебастровая, а глаза, на этом фоне, — тёмно-синие, как полночь.

— Вы не понимаете. Материнская масса на Рингроке. Бить нужно по ней. Уничтожить её, уничтожить наверняка — и, по идее, тогда все слияния тоже погибнут.

— Милая, для меня это тёмный лес. Материнская масса? Слияния?

Девочка торопливо добавляет новые подробности, не менее загадочные, чем сама материнская масса.

— Слияния связаны с ней микроволнами, как будто телепатически или что-то вроде того. Может, чтобы их убить, надо перегрузить материнскую массу, выжечь её к чёртовой матери.

Кэти качает головой.

— Я не...

— На Рингроке ядерная бомба. Её можно подорвать дистанционно. Они испарят всё это место, весь остров.

— Откуда ты можешь знать...

— Мои родители там работали! — нетерпеливо говорит Либби. — Они были учёными в этом дурацком проекте. Они мертвы, считай что мертвы, хуже чем мертвы.

Искренность девочки и её почти паника делают своё дело: предупреждение звучит убедительно. Как бы невероятно это ни было, как бы ни потрясало, Кэти ей верит.

— Когда? — спрашивает она.

— Не знаю. Откуда мне знать? Самое позднее — в полночь. Может, через час, через десять минут, а может, сейчас.

Лестница Иакова вдруг становится для этого острова куда более подходящим названием, чем минуту назад.

— До нас две мили.

— Это здоровенная, мать её, ядерная бомба! Даже те идиоты, которые твердили, что не боятся этой штуки, сами до смерти её боялись, потому и заложили бомбу. До материка, может, и достаточно далеко, чтобы было безопасно — ну, относительно безопасно, — но не здесь, не в Оук-Хейвене. Мы, скорее всего, в зоне поражения.

— Мне нужно знать всё, что знаешь ты.

— Времени нет, Кэти. Ваша лодка — это всё.

— Но у неё нет двигателя.

— О боже. Господи Иисусе, я не хочу умирать.

Кэти прислоняет AR-15 к стене и берёт Либби за плечи.

— Паника нас убьёт, милая. Паника — быстрее, чем бомба.

Она притягивает девочку к себе и обнимает.

— В тебе есть стержень. Ты не из тех, кто впадает в панику. Останься со мной, держись спокойно — и мы выберемся из этого вместе. Я не сдаюсь, Либби. А ты? Ты из тех, кто сдаётся?

— Нет.

— Скажи: «Чёрта с два».

— Чёрта с два.

— Скажи: «Нет, чёрта с два, хрена с два, ни хрена, я никогда не отступлю».

Либби повторяет это, и Кэти отпускает её. Они смотрят друг на друга, и у девочки вырывается дрожащий смех — мрачный смех, но всё-таки смех.

— Это было безумие.

— Ещё какое, — говорит Кэти. — Пошли. На кухню. Берёмся за дело.

Часть шестая

На краю

Кофе

Ночь полна чудовищ, бредущих сквозь бурю неизвестно зачем — этого не знает никто, кроме них самих, — а маленький каменный дом, её убежище, теперь населяют твари из подвала, и та, что сидит там внизу, если решит показаться, окажется совсем не таким безобидным существом, как призрак. Если весь мир и не стоит на пороге катаклизма, то Кэти и эта девочка, эта сирота, стоят на краю бездны,