Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

были мой дед и отец. Я отдаю исполнительную власть правительству, которое формируется думским большинством и которое ответственно перед Думой, а не передо мной лично. Я отдаю законодательную власть Думе и Государственному совету. За мной остаётся право роспуска Думы и назначения новых выборов, право вето на законы, нарушающие основные начала, верховное командование армией, высшее представительство России и дела веры. Всё остальное я отдаю.

Я слушал. Это было ровно то, что я весной ему предлагал, — он принял почти полностью, сам уточнив границы.

— Государь. Одно уточнение, если позволите.

— Говорите.

— Право вето. Я предлагаю сделать его отлагательным, а не абсолютным. То есть: Вы можете вернуть закон в Думу на повторное рассмотрение, и если Дума принимает его вторично квалифицированным большинством — закон вступает в силу через Вашу голову. Это убирает у Думы страх, что Вы любой неугодный Вам закон похороните навсегда, но оставляет Вам силу замедлить и заставить пересмотреть. Это лучше для всех. Абсолютное вето рано или поздно столкнёт Вас с Думой лбами. Отлагательное — нет.

Государь подумал.

— Разумно, — сказал он. — Согласен. Отлагательное.

Мы проговорили все детали. Кто возглавит правительство — здесь государь сразу сказал, что он понимает, что это будет Ленин, и что он к этому готов, хотя ему это, по его словам, «и сейчас странно произносить вслух». Кто войдёт в новый Государственный совет, старшую палату. Как будет связана корона с правительством. Государь хотел, чтобы я возглавил Государственный совет, — связующее звено между ним и Думой. Я согласился, оговорив, что здоровья мне Кречетов отмерил немного и что я приму это место с условием, что буду готовить себе на нём смену.

— Кого Вы готовите? — спросил государь.

Я помолчал.

— Я Вам отвечу честно, государь, хотя ответ Вас удивит. По государственной линии — нескольких. По той части, которая держит всё вместе, которая видит связи, которая не выпускает ни одной нити, — одного. Того грузина.

Государь посмотрел на меня долго.

— Джугашвили.

— Да.

— Социал-демократа.

— Да, государь. Я понимаю, как это звучит. Но я Вам скажу так. Этот человек способен на очень многое — и на хорошее, и на дурное. В нём есть огромная сила и есть опасная тьма. Я эту тьму в нём вижу шесть лет и шесть лет от неё его отвожу. И я Вам скажу то, во что Вы, может быть, не поверите: он сам от неё отворачивается. Он сам знает, что в нём есть, и сам этого боится, и сам себя держит. Такого человека нельзя оставить без присмотра — он без присмотра пойдёт во тьму. Но под присмотром, в правильном деле, рядом с правильными людьми — он сделает столько добра, сколько не сделает десять обычных честных чиновников. Я хочу, чтобы у него был этот присмотр и после меня. Поэтому я его готовлю.

Государь долго молчал.

— Вы берёте на себя страшную ответственность, Николай Иванович, — сказал он.

— Беру, государь. Я её всю жизнь беру. Это моё ремесло.

Государь уехал в третьем часу ночи.

Я проводил его до дверей. Во дворе ждала коляска, Граббе, два конвойных. Ночь была тёмная, августовская, с первой осенней сыростью.

У дверей государь остановился.

— Николай Иванович.

— Государь.

— Я подпишу манифест после того, как присутствие сделает своё дело. Сначала — суд над теми, кто украл и предал. Потом — манифест. В таком порядке. Чтобы люди видели: сначала старая власть очищает себя сама, своим судом, а потом уже передаёт дело дальше. Не наоборот. Не так, чтобы сначала всё развалить, а потом судить в развале. Сначала порядок, потом передача.

Я посмотрел на него. Это была хорошая мысль — государственная, зрелая мысль, которую он опять-таки выработал сам.

— Государь. Это правильно. Это именно тот порядок, в каком надо.

— Тогда так и сделаем, — сказал государь. — Передайте Кони: пусть работает. Я жду от него суда по закону, а не по моему желанию. Если он кого-то из моих кузенов оправдает — я подпишу оправдание. Если осудит — подпишу осуждение. Я в это не вмешиваюсь. Это его дело и закона.

— Передам, государь.

Государь протянул руку. Я её пожал. И тогда он, как и в прошлый раз, обнял меня — коротко, по-русски, неловко, как обнимают мужчины, не привыкшие к объятиям.

— Спасибо Вам, — сказал он тихо. — За девять лет. И за то, что Вы меня не торопили эти три месяца. Если бы Вы меня торопили, я бы, может, не дошёл. А Вы дали мне дойти самому.

— Это и было самое главное, государь, — сказал я. — Чтобы Вы дошли сами.

Он сел в коляску. Граббе укрыл ему ноги пледом. Коляска тронулась и ушла в тёмный двор, к воротам.

Я стоял у дверей, пока не стих звук колёс.

Я поднялся в кабинет.

Камин почти прогорел. Я не стал подкладывать. Сел в кресло — и тут же вспомнил Кречетова, встал, перешёл к столу.

Артемий явился из темноты бесшумно, как умел.

— Николай Иванович. Третий час. В постель.

— Сейчас, Артемий. Одну запись.

— Одну. Я жду и веду Вас в постель. Кречетов велел.

Я открыл тетрадь. Долго смотрел на чистую страницу. У меня было ощущение, какое бывает у человека раз или два в жизни: что вот сейчас, в эту минуту, свершилось то, ради чего была прожита вся жизнь. Не приближение к цели. Не подготовка. А само свершение.

Я обмакнул перо.

Написал:

«Двадцать пятое — двадцать шестое августа двенадцатого года. Государь был у меня. Сам приехал. Сказал: государство для людей, и это богоугодно. Сказал это сам, своими словами, как своё. Девять лет. Сегодня дошло. Он подпишет манифест после суда. Сначала порядок, потом передача — это он сам так выстроил, и это правильно. Я к этому шёл с шестого мая девятисотого года. Сегодня — дошёл».

Я подержал перо над страницей. Хотел написать ещё что-то — про то, что это значит, про то, чем это обернётся для страны, про всё, что я знал из той, другой истории, которой теперь не будет.

Но не написал. Это читатель моей тетради, если он будет, поймёт без меня. А не поймёт — значит, и слова бы не помогли.

Я написал только последнюю строку:

«Сделано. По уставу».

Закрыл тетрадь.

— Артемий. Веди.

— Веду, Николай Иванович.

Он