Боевой 1918 год. Длинные вёрсты. Комбриг - Владислав Николаевич Конюшевский

Я поднял палец:

– Вот! Поэтому и спрашивал насчет умения играть. С мелодией оно доходчивей будет. Я музыканту и взводному запевале в сторонке покажу, как все должно выглядеть. Не голосить же командиру перед всеми? Ну а дальше уже сами вокалировать станете…

* * *

После того как меня представили артиллеристам, я вернулся обратно и, прихватив людей, отправился на рынок. Нет, паек нам выдавали. Кстати, довольно неплохой паек. Но хотелось вкусняшек.

Цены на рынке не особо радовали. Я там разговорился с одним прилично одетым гражданином, который продавал старое пальто, он и просветил о прогрессии. Измерял ростовчанин все в фунтах, но я уже как-то привык к подобному. Так, фунт говядины быть восемьдесят копеек, а стал рубль восемьдесят. Сало выросло с полутора рублей до семи рублей. Хлеб с одиннадцати копеек вырос в десять раз. А сахар с двадцати копеек – почти в пятьдесят раз! Повторяю – цены не за килограмм, а за фунт! То есть за четыреста граммов. При этом средний заработок был шестьдесят-семьдесят рублей. Блин, прямо как у нас в «святые девяностые»! Вроде и товары есть, да денег на них нет. И инфляция такая, что рост зарплат даже близко не успевает за ней. Поэтому с каждым днем жизнь становится все хуже и хуже. А через два года все это отутюжит неурожаем, и страна получит реальный голод.

У нас, в девяностые, неурожая не было, да и задел был бешеный, поэтому настолько массово люди не вымирали. Но это вовсе не заслуга «младореформаторов». Вон, рыжий приватизатор, помнится, закладывался на цифры потерь с восемью нулями. Как там он говорил: «Ну вымрет тридцать миллионов. Они не вписались в рынок. Не думайте об этом!» Так что сами соображайте, когда людям было хуже – сейчас или на сломе веков? Тот же Гитлер, в сравнении с российскими демократами, был просто сопляком. Он воевал, зверствовал, занимался геноцидом, стараясь изо всех сил, и то до тридцати миллионов не дотянул. А эти – в костюмчиках, в мирное время решили его переплюнуть. И ведь почти удалось!

Почуяв руку в своем кармане, я отвлекся от превыспренних мыслей и вернулся на грешную землю, успев ухватить какого-то мелкого шибздика за загривок. Приподняв пойманное существо, разглядывал страшно чумазого оборванца, который вначале сильно взбрыкнул, а затем покорно обвис, огорченно шмыгая носом. Заметив в спутанных волосах, торчащих из-под малахая, крупную вошь, я чуть было не уронил добычу. Но сдержался, лишь спросил:

– Чьих будешь, мурзилка?

Пацан лет двенадцати, поняв, что прямо сейчас его вроде бить не станут, хрипло попросил:

– Отпусти, барин. Военные нас завсегда отпускают.

Сидевший на телеге в нескольких метрах от нас торговец мясом оживился:

– О! Молодец, солдатик! Поймал шельму! Ентот мазурик третьего дня у меня чуть кус от окорока не свистнул! Держи его крепче! Ужо я ему сейчас!

Мельком глянув на торговца, я бросил:

– Отвали. – И повторил свой вопрос мальчишке: – Так под кем ходишь? Под деловыми, или сам по себе?

Тот какое-то время висел молча, а потом неожиданно крутнулся так, что кусок его (даже не знаю как эти лохмотья назвать) верхней одежды остался у меня в руках, а сам оборвыш шустро, словно белка, метнулся в сторону. Но Мага был настороже, и через секунду беглец снова повис в воздухе. В этот раз он даже особо не трепыхался.

– Ты не ответил на вопрос. Ты сам по себе или с кем-то?

Собеседник угрюмо пробурчал:

– Мы сами свои.

Понятно… я где-то так и предполагал. Забрав ношу у горца, я поставил пацана на землю и, ухватив за руку, продолжил допрос:

– И сколько вас в твоей ватаге?

– Не скажу!

Я удивился:

– Почему? Это что – военная тайна?

Мальчишка ненадолго задумался и упрямо тряхнул головой:

– Вы тогда облаву сделаете и всех нас посадите. Не скажу!

– Вот те нате! Зачем же вас сажать? – не сумев поймать его взгляд, я сдался: – Ладно, шкет, слушай сюда – ты знаешь, где находятся казармы таганрогского полка? Хорошо. Тогда, если решитесь, приходите вечером туда. Часовому скажешь, что к товарищу Чуру. Там вас помоют и покормят. Обещаю, что после кормежки силком держать никого не будут. Кто захочет сдохнуть под забором – скатертью дорога. А с остальными поговорим за дальнейшую жизнь.

После чего отпустил собеседника. Тот отпрыгнул, но видя, что гоняться за ним не собираются, остановился:

– Точно шамовку дадут?

– Точно. Каждому по миске каши. С салом. И по полкуска сахару с кипятком.

– И потом отпустят?

Я развел руками:

– Тебе же раз сказано было? Или ты еще и глухой?

Пацан независимо сплюнул и, уже уходя, бросил через плечо:

– Мы подумаем!

Глядя вслед беспризорнику, я подумал: правильно Жилин сделал, что не стал дожидаться, когда вот таких малолетних бродяг появятся миллионы. Уже сейчас ими плотно занимаются. Но все больше в столицах, а они ведь в холодное время на юг мигрируют. И в Ростове их чуть больше, чем до хрена, но Шамов (это тутошний главный чекист) что-то не особо чешется. Понятно – у него своих дел хватает. Только все равно надо будет к нему зайти и пообщаться на эту тему. Потому как, судя по воплю этого шкета «нас посадят», чекисты как-то неверно восприняли приказ о беспризорниках. Или они их для начала, в принципе, просто ловят, а потом начнут приюты создавать? Мне этот вопрос особо близок, так как сам детдомовский, и я отлично понимаю, что значит иметь место, куда можно вернуться и где тебя накормят и хоть как-то защитят. Поэтому обязательно поговорю с власть предержащими на эту тему. В общем, сделав отметку в памяти, двинул дальше. Дел еще было выше крыши.

А ближе к вечеру у нас была баня и всеобщее переодевание. Я временно добыл вошебойку на лошадиной тяге, так мы еще и белье все прожарили. Глядя на эту чудо-машину, подумал, что нам обязательно надо будет себе в личное пользование что-то подобное добыть. Только получше. У нас в Чечне были шикарные самоделки, гораздо легче и удобнее, чем вот эта. Так что сделаю чертежик и закажу несколько штук на батальон. Опять траты, но куда тут денешься – вещь по нынешним временам остро необходимая.

После бани у нас случилось короткое веселье, так как личный состав получил в свое распоряжение совершенно неведомый до сегодняшнего дня аксессуар – берет. С остальной робой все было понятно и никаких вопросов не вызывало. Но берет… Народ его задумчиво