Русская весна - Норман Ричард Спинрад

— Да, пап, — вырвалось у Бобби. — Мне кажется, да.

Он понял. С тех пор Америка перестала быть и волшебным Диснейлендом, которого он никогда не видел, и злобным, ополоумевшим «Американским Бастионом», как представляли ее французы; она не была ни тем, ни другим, но каким-то образом соединяла в себе и то и другое. Она была тайной, и эта тайна скрывалась внутри него. И тогда же он понял, что ему придется поехать в Америку, чтобы раскрыть ее для себя. Он не поймет, кто он на самом деле — не говоря о том, кем ему хочется стать, — пока не увидит отражения своей внутренней тайны в зеркале внешнего мира.

И тогда началась его борьба за поездку в американский колледж: он объявил об этом за семейным столом. Франя издевательски усмехнулась — она издевалась над Бобби, что бы он ни делал или хотел сделать. Мать ответила уклончиво: тогда она не приняла это всерьез. Но отец кивнул, и видно было, что он понял.

— Я слышал, что Беркли, и Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, и Калифорнийский технологический — неплохие учебные заведения… — сказал он.

— Да ну, Джерри, ты это серьезно?..

— И что же ты будешь изучать в Америке, Бобби-и? — пропищала Франя. — Бейсбол?

— А ты что будешь делать в русских университетах, дурья башка, — обкуриваться до невесомости?

— Роберт!

— Я стану космонавтом! А вот кем ты станешь в Америке: шантажистом-любителем или пушечным мясом?

— Франя!

Так и шло. Франя безжалостно измывалась над ним, мать не желала принимать его всерьез, но Бобби стоял на своем, отец поддерживал его, и он даже стал лучше учиться. А на шестнадцатилетие отец подарил ему доджеровскую куртку и открытку, на которой было написано: «Это тебе пригодится, когда в первый раз пойдешь на стадион „Доджер“ смотреть бейсбол». Куртка стала его символом и боевым знаменем, и, как только он впервые надел ее, борьба в семье разгорелась всерьез, все больше и больше превращаясь в открытый спор между отцом и матерью.

— Мы не можем позволить, чтобы нашего сына оболванивали в занюханной американской школе, — говорила мать.

— Но мы же отпускаем дочь учиться в Союз, — возражал Джерри. (К тому времени Франя собралась ехать в школу космонавтов.)

— Это другое дело!

— Почему это другое дело?

— Потому что школа имени Юрия Гагарина — очень престижное место!

— Конечно, раз она русская, так ведь?

— Ты хочешь, чтобы твой сын получил третьеразрядное образование?

— В третьеразрядной стране, ты это хочешь сказать, Соня?

— Это ты говоришь, Джерри, я этого не говорила!

— Зато подумала!

— А что, разве не так?

— Откуда ты знаешь, Соня, ты ни разу не была в Штатах!

— Ты тоже там не бывал лет двадцать!

— Вот поэтому мы не вправе объяснять Бобу, что такое Америка. И он имеет право все увидеть сам!

Так оно и шло по кругу два года, никто не уступал, но, когда Франя уже совсем приготовилась ехать в школу космонавтов, Бобби поверил в свою победу. На документах, с которыми Франя отправлялась в Гагаринскую школу, должна была стоять подпись отца, а Бобби давным-давно уговорил его — по крайней мере, он на это надеялся — ничего не подписывать, пока мать не согласится отпустить его в Америку.

Это будет по-честному, разве нет?

Утром, заглянув в почтовый ящик, он нашел там большой пакет с бумагами для Франи из Космической академии имени Юрия Гагарина. Если он знал свою старшую сестру — теперь, увы, он мог в этом поручиться, — Франя не станет тянуть резину и сегодня же за обедом подсунет документы на подпись родителям.

…Бобби подошел к стенному шкафу и достал доджеровскую куртку — он всегда аккуратно вешал ее на обшитую мягкой материей вешалку. Разложил куртку на кровати, спрыснул очищающим средством, протер замшевой тряпочкой, снова надел на плечики и повесил на край книжной полки, чтоб была перед глазами, — потом включил старинную запись Брюса Спрингстина [60] и принялся ждать.

Совместные трапезы никогда не проходили в семье Ридов торжественно. Однако сегодня Роберт Рид был намерен переодеться к обеду.

Сталинисты получили по сусалам — и поделом!

В субботу вечером в парке Горького можно было наблюдать замечательную сцену. Хулиганы из «Памяти» пытались сорвать пикник, устроенный Московским обществом женщин-социалисток. Однако дамы, предвидевшие нападение, дали знать милиции и вооружились по меньшей мере тремя сотнями пирожных с кремом. Под громовой хохот милиционеров дамы закидали погромщиков пирожными.

Кое-кто из милиции тоже захватил с собой кондитерские изделия: им не терпелось угостить сталинистов, давно уже ставших для правоохранительных органов костью в горле. Однако трезвомыслящие стражи порядка не собирались баловать хулиганов сладким кремом. Они заготовили пирожки с начинкой из свиного навоза.

«Сумасшедшая Москва»

Франя Гагарина-Рид еще не решалась назвать себя Франей Гагариной, хотя ее мать носила на службе эту знаменитую фамилию. Рид — типичное американское имя, и во Франции оно должно было стать обузой, но благодаря Джерри Риду можно было носить его с честью, и за это она любила отца. Такого отца не стыдился бы ни один мечтатель, который, подобно Франс, грезил о полетах на Марс и дальше.

Конечно, у него был любимчик — Бобби; это ему отец хотел передать свои стремления, ему он дарил на Рождество и дни рождения дорогие модели космических ракет, а ей доставались дурацкие куклы и наряды — отец полагал, что девочки в них души не чают, — это ему он рассказывал свои истории, его кормил своим шоколадным мороженым.

Но в мире ее детства все-таки была справедливость. Франя, любимица матери, стала ее русским товарищем в добровольном изгнании, маленькой подругой, Соня говорила с ней о служебных делах — о тех, что Франя могла понять, — рассказывала длинные истории о своем детстве в пробуждающейся России, а иногда, намеками, о том, какой она была в юности — полноправным членом легендарной «Красной Угрозы».

Несмотря на пылкое желание отца, Бобби так и не стал юным «космическим фанатом». Плевал он на это дело. И вот, когда Фране исполнилось двенадцать и она достаточно узнала от матери о бюрократических фокусах, позволяющих добиться успеха, — а отец к тому времени стал понимать, что с Бобби у него дело не клеится, — вот тогда она начала задавать ему вопросы о космосе. Умные вопросы. Продуманные и по смыслу и по форме. Вопросы, которые привлекли его внимание и навели на мысль, что он все-таки сможет передать эстафету — если уж не сыну, то хотя бы дочери.