Ревизор: возвращение в СССР 51 - Серж Винтеркей

— Дальше — по этой Регине Быстровой. Пробейте информацию, что она в МГИМО делает. Раз уж какой‑то серьёзный скандал раньше был с ней же в МГУ…

— Сделаю, — сказал Румянцев. А потом добавил: — Хотя есть у меня уже определённые мысли по этому поводу, товарищ генерал. Как бы тут не люди Назарова подсуетились, пропихнув её в МГИМО.

Вавилов удивлённо поднял брови, потом сказал:

— Если с этой точки зрения смотреть, то, скорее всего, всё же кто‑то из наших, из первого главного управления. Назаров — это только если Быстрова эта в какой‑то скандал влипла с иностранцами. Вот это надо всё детальнейшим образом и выяснить.

Румянцев тут же сделал соответствующие пометки в своём блокноте. Они, правда, ему совсем не нужны были, но он понимал, как умный человек, что вид пишущего после твоих указаний подчинённого всегда успокаивает руководителей. Свидетельствует о том, что подчинённый своё место знает, задачу принял и будет её старательно выполнять.

Да, возможно, это просто ритуал. Но зачем ему сражаться с ритуалами, которые полезны для его собственной карьеры?

— Да, у меня именно такое впечатление, — еще раз повторил Вавилов. — Было бы очень хорошо, конечно, если бы вы нашли какой‑то повод с Ивлевым встретиться. Мало ли, он что‑то об этом расскажет. И про причину вызова к Кулакову было бы интересно послушать… По крайней мере, уверен, что председатель такую задачу перед нами точно поставит.

— Эх, раньше‑то как хорошо было, — вздохнул Румянцев. — Звонишь просто Ивлеву, да договариваешься об очередном докладе. Встречу, конечно же, нужно организовать с ним по этому поводу, а то и две. Одну, чтоб переговорить о докладе. Вторую, чтоб доклад этот у него забрать. Параллельно с этим можно любые вопросы ему задавать и реакцию его прощупывать. А то и надеяться, что он сам разговорится и что‑нибудь интересное сообщит. Хотя раньше, конечно, я особенно дополнительными вопросами не злоупотреблял, потому что он тогда по кабинетам членов Политбюро не ходил, и по иностранным приёмам ещё и не бегал.

— Подрос наш парень, — кивнул Вавилов. — Главное, что нам это на руку. Вон какая информация стала интересная поступать. Теперь‑то и речи не идёт абсолютно о снятии прослушки. Теперь уже председатель сам категорически запретит её снимать.

Это все интересно было Румянцеву услышать. Но, к сожалению, генерал не ответил на подразумевавшийся вопрос об очередном докладе Ивлева в КГБ. А майор очень надеялся хоть что-то от него услышать на эту тему, поэтому специально так и сформулировал свою реплику. То ли Вавилов сам не знает, почему Андропов не велит пока делать новые доклады Ивлеву, то ли не его это майорское дело об этом знать…

* * *

Москва, квартира Шадриных

Виктория Францевна догадалась, как прошло свидание, когда зареванная и всхлипывающая Маша вошла в квартиру. Внучка, не сказав ни слова, разулась и прямо в пальто отправилась в свою комнату, в которой тут же и заперлась. Вздохнув, бабушка пошла на кухню греть чай.

Поревёт, посидит взаперти, да выползет — куда она денется. И вот тогда с ней уже и надо будет поговорить как следует.

Ох уж эти эмоциональные вспышки, и почему они у неё такие сильные! — покачала она головой. — Вот точь‑в‑точь она также и на приеме в посольстве, похоже, вспылила. А теперь вот они и последствия.

Маша пришла на кухню только часа через два с половиной. Перед этим подошла, конечно, к вешалке и вернула пальто на надлежащее место.

Виктория Францевна молча ждала, когда внучка, сидевшая за столом с красным от слез лицом и припухшими веками, сама с ней захочет поговорить. Налила чайку, положила лимон на блюдечко, достала конфеты.

Наконец Машу ожидаемо прорвало:

— Злой Витя стал, совсем не такой, как раньше! Я извинилась, а он от меня вдруг потребовал, чтобы я перед Ивлевыми тоже шла извиняться. Сразу стало понятно, кто для него важнее: его девушка или эти его друзья.

— Маша, Ивлевы, вообще‑то ещё недавно были и твоими лучшими друзьями, насколько я помню, — спокойно заметила Виктория Францевна.

Та лишь досадливо поморщилась и вздохнула, никак на это не ответив.

— Ладно, расскажи мне, о чём вы в кафе говорили, только шаг за шагом: что он говорил и что ты ему отвечала? А то так это обсуждать вовсе бесполезно.

Отпив чаю, Маша приступила к рассказу.

Виктория Францевна прекрасно знала свою внучку, и по её мимике сразу видела, когда она что‑то пересказывала не совсем так, как было, — в особенности, когда речь шла о том, что она говорила своему парню. Было понятно, что она приукрашивает свои слова, говорит так, как ей теперь кажется самой было бы сказать выгоднее.

Когда она закончила пересказ, то бабушка тут же спросила:

— Ну и в чём Витя не прав? Я согласна с ним, что ты должна извиниться перед Ивлевыми.

— Как бабушка, и ты же тоже на его стороне⁈ — тут же вскинулась Маша разгневанно.

— А ты на меня не кричи, пигалица! А ну‑ка села на место, — строго сказала Виктория Францевна.

И Маша, вздохнув, опустилась обратно на стул.

— Если выше меня ростом стала, то это не значит, что ума у тебя тоже прибавилось существенно. Бамбук вот вообще растёт чуть ли не по метру в день. И что — мне теперь перед ним кланяться, что он меня в пять раз выше? Повторяю еще раз — Витя прав.

— Чтобы ты ни говорила, бабушка, моя позиция не изменится. Витя должен выбрать, кто ему важнее: его девушка или его друзья. Если он выбирает друзей, то у меня с ним всё кончено.

— Будь у тебя в женихах обычный парень, то, может, оно так и было бы, — согласилась бабушка. — Впрочем, нет проблем такого выбрать. Вон у нас Петька Анисимов есть в подъезде. На пару лет тебя старше, вечно пьяненький на скамейке сидит. Вот выбери ты его — всё было бы просто: спрашиваешь его сразу же: «Так тебе твоя водка и твои друзья важнее, чем я?» Он охотно это подтверждает — и просто сразу же рвёшь с ним отношения.

А с Витей Макаровым всё иначе. Он из другой семьи. Когда ты сын крупного чиновника, у тебя совсем другие представления о мире, чем если ты