Лекарь Фамильяров. Том 2 - Александр Лиманский

Нормальное утро в Пет-пункте Покровского.

День прошёл в рабочем ритме. Клиенты, осмотры, назначения. Подсобку мы с Ксюшей освободили полностью — вынесли тазы, коврики, старые вольеры, протёрли стены и пол. К вечеру бывшая подсобка выглядела пусто, но чисто, и я уже видел, как через неделю здесь встанет нормальный хирургический стол, стерилизатор и закрытый шкаф для препаратов с кодовым замком.

Операционная. Настоящая, а не угол между Искоркиным тазом и клеткой Феликса.

Приёмная тоже преобразилась. Без клеток и вольеров в ней стало просторнее, светлее, и пахло уже не зоопарком, а антисептиком и чабрецом.

Пухлежуй лежал на коврике у двери и облизывал входящих клиентов — каждый раз промахивался, но усилия его были отмечены, и пожилая дама с астматической черепахой даже погладила его по голове, после чего Пухля впал в эйфорию и попытался облизать черепаху. Черепаха втянула голову. Пухлежуй расстроился на полсекунды и переключился на ножку стула.

К семи вечера я закрыл клинику, проверил стационар — все спокойны, Шипучка спит, Искорка мерцает, Пуховик свернулся на холодной плитке у окна, Феликс медитирует на жёрдочке. И вышел на улицу.

Питерский вечер лежал над районом тяжело и влажно. Фонари расплывались в тумане, и воздух был из тех, что оседает на коже и не высыхает.

Хороший день. Стационар, переселение, Пуховик на лапах, Панкратыч с барсёнком. Хотелось отпраздновать. Не алкоголем — этанол подавляет кору головного мозга, и я знал это лучше многих. Чем-то другим, простым и человеческим.

Кондитерская на углу. Я зашёл, постоял у витрины и выбрал торт — «Прага», шоколадный, с тёмной глазурью и белой надписью «Поздравляем!», которую я бы попросил убрать, потому что поздравлять себя самого показалось перебором. Но продавщица посмотрела на меня таким взглядом, что я сразу понял — стирать она ничего не будет. Торт лёг в картонную коробку, коробка — в пакет, и я зашагал к дому.

Квартира Кирилла встретила тишиной. В прихожей горел тусклый свет, чужих курток на вешалке было две — Кириллова и Олесина, — но Кирилловы ботинки отсутствовали. Вечерняя смена, видимо.

На кухне горела лампа, и в её свете за столом сидела Олеся.

Одна.

Кружка с чаем между ладонями, волосы убраны в хвост, и под глазами тени, которые я запомнил ещё по первой встрече — тени от двенадцатичасовых смен, от ног, гудящих к вечеру, от экономии на всём, что можно урезать. Она смотрела в кружку, и пар вился над чаем, и вид у неё был такой, какой бывает у людей, когда день закончился, а сил радоваться этому уже не осталось.

Я вошёл в кухню. Молча поставил коробку на стол. Достал из шкафчика две тарелки — ту, что с отколотым краем, себе, нормальную — ей. Нож. Разрезал торт. Положил кусок на тарелку и подвинул к Олесе.

Она подняла глаза.

Взгляд был знакомый — колючий, оценивающий, привычка, выработанная годами работы с клиентами, которые считают, что официантка обязана улыбаться за чаевые. Олеся разучилась принимать жесты за чистую монету и каждый из них проверяла на скрытое дно, как сапёр проверяет дорогу.

— Это что? — спросила она. — Извинения за яйца, дубль два? Я на диете, Михаил.

Голос ровный, спокойный, с той интонацией, от которой температура на кухне обычно падала на пару градусов. Щит, поднятый привычным движением.

Я сел напротив. Отрезал себе кусок. Положил на тарелку с отколотым краем.

— Это не извинения, — сказал я. — Это праздник. Я сегодня расширил свою клинику. У моих пациентов теперь есть нормальный стационар. Сорок квадратов, плитка, вытяжка, чистые стены. Раньше они жили в подсобке, а теперь у каждого свой бокс с нужной температурой. Один барсёнок сегодня пошёл сам — первый раз в жизни. Имею право на шоколадный торт.

Пауза. Олеся смотрела на меня, и я видел, как за серыми глазами работает та самая аналитика, которую подмечал раньше — медленная, тщательная, перепроверяющая каждое слово на вес и на просвет.

— Угощайтесь, — добавил я. — Вы удивитесь, но еда без полыни гораздо вкуснее.

Уголок губ дрогнул. Едва-едва — трещина в фасаде, тонкая, как паутина, и такая же ненадёжная. Но она была.

Олеся посмотрела на торт. Потом на меня. Потом на кусок шоколадной «Праги» на своей тарелке, и я видел, как идёт борьба: диета, самодисциплина, привычка отказывать себе во всём, что доставляет радость, потому что радость — это расслабленность, а расслабленность — это уязвимость.

Она взяла вилку. Отломила маленький кусочек. Положила в рот.

И на одну короткую секунду её лицо сменило выражение. Броня треснула, и из-под неё проглянуло что-то живое, мягкое, простое, то, что прячется за двенадцатичасовыми сменами и диетой из варёных белков.

— Вкусно, — сказала она. Тихо. Почти удивлённо, будто забыла, как это бывает.

Я откусил свой кусок. Шоколад таял на языке — густой, тяжёлый, с горчинкой глазури, и молодой организм принял его с благодарностью, которой шестидесятилетний желудок не знал уже лет пятнадцать.

— Что такое фамтех? — спросила вдруг Олеся. — Я часто слышала, но никогда не понимала, что это точно обозначает.

Вилка зависла над тарелкой. Она смотрела на меня, и в глазах был не допрос, а любопытство — осторожное, на пробу, как зверь подходит к незнакомой еде. Я удивился, что кто-то в этом мире не знал точного определения. Хотя скорее всего таких людей было много.

— Фам-тех-ник, — ответил я. — Специалист по лечению магических существ. Официально — ветеринар для петов и фамильяров. Неофициально — хирург, терапевт, диагност, психолог, дрессировщик и нянька в одном лице. Но вообще это сильно упрощённо. Настоящий фамтех — это человек, который понимает, как работает Ядро. А Ядро — это… — я замялся, подбирая слова для человека, далёкого от профессии. — Представьте сердце, только не физическое. Энергетическое. Источник Силы внутри каждого магического зверя. Оно растёт, развивается, болеет, и лечить его сложнее, чем любой орган, потому что сканеры показывают цифры, а цифры не скажут, что зверь чувствует.

Олеся слушала. Чай остывал в кружке, и она не замечала этого.

— А вы что, чувствуете? — спросила она.

Вопрос ударил точно. Я мог соврать или уклониться, но Олеся относилась к людям, которые ложь считывают быстрее правды. Официантка с двенадцатичасовыми сменами — лучший детектор лжи, потому что каждый клиент врёт ей по десять раз за вечер, и она привыкла.

— Иногда, — ответил я. — Есть такая штука — эмпатия. Редкий дар, врождённый. Я слышу