Огонь с небес - Роман Смирнов

Десять минут. Семён Тихонович вышел на подножку. Воздух был другим, чем в Ленинграде. Здесь пахло лесом, землёй, чем-то грибным. И ещё чем-то, чего не должно быть в лесу: горелым. Не близко, но ощутимо. С юга.

По соседнему пути прошёл порожняк, пустые вагоны, возвращавшиеся в Ленинград за следующей тысячей. Машинист, невидимый в темноте, коротко свистнул. Семён Тихонович свистнул в ответ. Язык машинистов, которому не учат и которому не нужно учить.

На перроне стояла группа военных. Офицер с картой, двое связистов с катушкой, солдаты с винтовками. Офицер говорил в телефонную трубку, и слова долетали обрывками:

«…южнее шести километров… бронетранспортёры… к утру будут здесь…»

К утру. Семён Тихонович посмотрел на часы. Два тридцать. До утра четыре часа. Если немцы в шести километрах южнее и идут сюда, через четыре часа они будут на этой станции. На этих путях. На этих рельсах, по которым он только что привёз тысячу двести шестьдесят человек.

Диспетчер передала: «Четыреста двенадцатый, выход на перегон через четыре минуты. Следуйте до Волхова без остановок.»

— Костя. Пар.

Помощник уже работал, лопата мелькала, уголь летел в топку. Паровоз загудел, давление поползло вверх. Четыре минуты. Через четыре минуты они уйдут на восток, в безопасность, и тысяча двести шестьдесят человек будут жить.

Но за ними, на этой станции, останутся люди. Диспетчер с рацией. Офицер с картой. Связисты. Солдаты. И рельсы, которые через несколько часов, может быть, перестанут быть рельсами и станут металлоломом, потому что снаряд или танковая гусеница сделают с ними то, что делают с любой дорогой, по которой прошла война.

Семафор мигнул зелёным. Семён Тихонович дал гудок, короткий, хриплый, и паровоз тронулся. Вагоны лязгнули, потянулись за ним, один за другим, сорок два вагона, тысяча двести шестьдесят жизней. Станция Мга поплыла назад, растворяясь в темноте, и последнее, что он увидел, был фонарик диспетчера, качнувшийся в окне будки, маленькая жёлтая точка, которая мигнула и погасла.

Четыреста двенадцатый стал предпоследним. За ним, в три часа ночи, вышел четыреста тринадцатый, последний эшелон, который прошёл через Мгу. Его вёл Григорий Петрович Савельев, машинист первого класса, который работал на этом участке с двадцать шестого года и знал каждую шпалу по имени. Савельев провёл состав через участок обстрела на предельной скорости и потом рассказывал, что снаряд лёг прямо на рельсы в тридцати метрах за хвостовым вагоном. Тридцать метров. Две секунды хода.

Четыреста четырнадцатый не вышел. Он стоял на первом пути, под парами, загруженный, готовый к отправке. Тысяча сто человек, по списку. Но сцепки перебило осколком случайного снаряда, который прилетел с юга в три пятнадцать и лёг между паровозом и первым вагоном. Паровоз дёрнулся вперёд, вагоны остались. Машинист, фамилию которого Семён Тихонович потом не мог вспомнить, выскочил из кабины и побежал назад, к сцепке, чинить. Не успел. В три двадцать на южной окраине станции появились бронетранспортёры.

Людей из четыреста четырнадцатого высадили и повели пешком, на север, к Шлиссельбургу. Двенадцать километров по ночной дороге, с детьми на руках, с узлами, с тем ужасом в глазах, который появляется, когда ты понимаешь, что машина, которая должна была тебя спасти, стоит за спиной, мёртвая, а впереди только ноги и темнота. Но они дошли. Все тысяча сто. К утру вышли к позициям вологодской дивизии, которая стояла на коридоре, и солдаты, только что закончившие рыть траншеи, поили их водой из фляг и показывали дорогу к Ладоге.

Мга пала четвёртого сентября в шесть утра. Немецкие танки вышли на станцию с юга, по той самой дороге, по которой ещё три часа назад ехали грузовики с хлебом для Ленинграда. На путях стоял пустой четыреста четырнадцатый, вагоны с распахнутыми дверями, и немецкий лейтенант, заглянувший внутрь, нашёл детскую варежку, забытую на полке. Красную, вязаную, на левую руку. Он поднял её, покрутил в пальцах и бросил. Варежка упала на шпалу и осталась лежать.

Рельсы на восток были перерезаны. Последняя железная нитка, связывавшая Ленинград с остальной страной, оборвалась. Семён Тихонович узнал о падении Мги утром, на станции Волхов, куда привёл свой состав. Тысячу двести шестьдесят человек выгрузили на перрон, и они стояли, щурясь на утреннее солнце, растерянные, сонные, живые. Женщина с грудным ребёнком спросила у него, будет ли поезд дальше, на Вологду, и он сказал: будет, вон тот, через три часа. Она кивнула и пошла к зданию вокзала, и ребёнок на её руках спал, закутанный в серое одеяло, и не знал ничего о войне, о рельсах, о семидесяти секундах под Тосно, о снаряде, который лёг в двухстах метрах правее.

Потом подошёл диспетчер станции, пожилой, с усами, в железнодорожной фуражке, которая была ему велика и сидела на ушах.

— Семён Тихонович. Мга взята. Путь закрыт. Обратного рейса не будет.

Крылов стоял у паровоза, и рука его лежала на поручне, привычно, как лежит на руле у шофёра, который доехал до конца маршрута и понял, что дороги дальше нет.

— Совсем?

— Совсем.

Глава 27

Шлиссельбург

198-я дивизия прибыла к Шлиссельбургу первого сентября, по железной дороге, последними эшелонами, которые ещё проходили через Мгу. Выгрузились на разъезде Липки, в пяти километрах от города, и сразу в землю. Без отдыха, без горячего, без часа на обустройство. Приказ был простой: занять рубеж от Мги до Шлиссельбурга, двенадцать километров, окопаться и держать. Больше в приказе ничего не было, и Лебедев подумал тогда, что краткость приказа означает одно из двух: либо наверху знают что-то, чего не говорят, либо не знают ничего и надеются, что разберутся на месте.

Он разбирался на месте. Его батальон получил участок в три километра, на самом правом фланге, у Шлиссельбурга. Справа Ладога, серая, холодная, с белыми барашками на волнах. Слева, через поле и перелесок, позиции второго батальона. Впереди, на юге, открытое пространство: поле, просёлок, кусты, за кустами лес. Из этого леса через несколько дней выйдут немцы.

Лебедев знал ландшафт, как хирург знает тело: по слоям. Верхний слой, торф и дёрн, мягкий, легко поддаётся лопате. Под ним глина, тяжёлая, вязкая, ломает черенки, но держит форму. Глина была союзником: траншея в глине не осыпается, бруствер из глины останавливает осколки. Доты бетонные строить не из чего и некогда, но дерево-земляные встали за трое суток: брёвна, которые пилили в ближнем леске, земля, которую копали до кровавых мозолей. Три