Ловелас. Том 4 - Илья Взоров

Глава 23

— Хороша ль, плоха ли весть, все докладывай как есть — по-русски процитировал я Филатова — Лучше горькая, но правда. Чем приятная, но лесть…

— Кит! — Полли покрутила пальцем у виска — А услышит кто⁈

— Ты же заперла дверь, я видел… Потом почему я не мог учить русский в университете?

Полли скептически на меня посмотрела.

— Услышат, удивятся, начнут проверять, потом подозревать. Некоторые сотрудники такие… ушлые! Например, Долли. Шастает каждую минуту — перешла на английский Адлер — Везде свой нос сует. Где ты ее только подобрал?

— Где взял — там уже нет. Что у тебя?

Я кивнул на журнал.

— Нет, сначала скажи откуда стих. Это не Пушкин и не поэты серебряного века. Я их регулярно перечитываю

— Сам придумал.

— Серьезно?

— Полли, что у тебя за дело⁈

Адлер положила журнал на мой стол.

Тонкая, серо-зелёная обложка. Простой типографский шрифт. «THE NATION». Выпуск от двадцать шестого января пятьдесят третьего года. Под заголовком — лид-история, набранная крупно: «THE NEW AMERICA HAS A VOICE — AND HEARST DOESN’T LIKE IT». Понятно. Новая Америка имеет голос и Херсту он не нравится.

Под названием — мелким курсивом — «by Esther Hearst». Очень символично…

Я очень медленно, очень осторожно взял журнал. Открыл, пролистнул.

Статья занимала четыре страницы! Это не заметка. Полноценный материал на разворот плюс ещё один. С фотографиями.

На первом развороте — крупный портрет меня в чёрном смокинге. Это был кадр, снятый в декабре, во время «крышесносящей» вечеринки. Подпись: «Кит Миллер — издатель журнала „Ловелас“, несколько недель назад арестованный по делу о порнографии, а ныне — символ новой Америки».

На втором развороте — две фотографии поменьше. Одна — общий снимок офиса редакции, на нём в кадре сидят за столами Долли, Берни, Ларри и одна из заек — я не сразу её узнал. Через секунду понял: это Камилла. В её рабочей форме. В корсете с подвязками. На рабочем месте, у пишущей машинки, как ассистентка редакции. Откуда у Эстер взялся этот кадр — я в этом кабинете в этот момент задал себе очень неприятный вопрос.

Вторая фотография на том же развороте — Камилла одна, в полный рост, в полной форме заек, с кубинской улыбкой, держащая в руках поднос с коктейлями. Явно постановочный кажр, девушка позировала.

Подпись: «Камилла Эрнандес, кубинско-американская работница „Ловеласа“. По мнению издателя Кита Миллера — обычная американская девушка. По мнению Уильяма Рэндольфа Хёрста и его сторонников — „моральная угроза белой Америке“. Кто прав? Этот выпуск „The Nation“ пытается дать ответ».

Я начал читать.

Эстер писала с яростью. Не публицистической яростью — настоящей, личной, накопленной. Она писала, что в Америке после великой войны выросло новое поколение мужчин и женщин. Поколение, которое лежало в одних окопах с поляками, итальянцами, греками, евреями, чёрными…. Это поколение вернулось домой, получило образование, открыло магазины, начало строить дома и заводить семьи. И обнаружило, что в этой родной Америке его встречают другие американцы — те, кто войну провёл в богатых пригородах, в загородных клубах и за подпиской на «Сан-Франциско Экзаминер» — и которые твёрдо знают, кто такие «правильные» американцы. Это белые англосаксонские протестанты с двумя машинами, тремя детьми, церковной скамьёй в воскресенье и подпиской на хёрстовскую газету.

Все остальные — поляки, итальянцы, евреи, чёрные, мексиканцы, китайцы, японцы, латиноамериканцы, ирландские католики, греки, армяне, словаки, литовцы, женщины с собственным мнением, мужчины с собственным вкусом — для этой «правильной» Америки находятся в позиции терпимых иностранцев в собственной стране.

И вот появляется журнал «Ловелас» — и говорит этой второй Америке: «Вы и есть Америка. Не они.»

«Кит Миллер, — писала Эстер, — не стесняется устраивать фотосессии цветным моделям, в его офисе работают темнокожие сотрудники. В его музыкальном лейбле — чёрные музыканты, играющие новую музыку, которую очевидно будет слушать белая молодёжь. Это, господа Хёрст, Маккарти и другие преподобные пасторы, — не „моральная угроза“. Это Америка, которая наконец-то поняла, кто она. И эта Америка вам больше не подчиняется.»

Я перевернул страницу.

В финале статьи Эстер цитировала И. Ф. Стоуна:

«Свобода прессы — это сердце демократии. Когда сердце замирает — умирает всё тело».

И последняя фраза статьи:

«Чем ответит правящий класс Соединённых Штатов на этот вызов Кристофера Миллера? Мы будем следить с интересом».

Я медленно закрыл журнал.

Поднял глаза на Полли.

 * * *

— Полли. У нас где-то сильно течёт. Откуда она могла узнать про Чака Берри и Литтл Ричарда? Они даже не приступили еще к репетициям.

— Я знаю. — Она кивнула. — Я думала об этом всё утро. Откуда Эстер взяла этот кадр Камиллы? Я в восемь утра, как только увидела журнал в киоске на Уилшире, пошла к ней. Камилла не помнит этого снимка, но их много кто фотографировал на вечеринке.

— Выглядит не как, публичный кадр, а как студийный кадр из нашего архива.

— Берни? — спросила Полли с холодным выражением, какое она пускает в ход редко.

— Сомневаюсь. Кто-то у нас в редакции с доступом в фотолабораторию.

— Я найду, Кит. — Полли произнесла это тихо, и тон у неё был профессиональный. Тот самый, который я уже привык за полгода узнавать как «Полли работает по своей основной специальности», какой бы она ни была. — Дай мне пару недель. Я переберу штатное расписание. Поговорю со всеми по отдельности. Уточню все у Берни. Послежу, наконец.

— Как найдешь, — сказал я. — Ничего со шпионом не делай до того, как мы поговорим. Может оказаться, что такой человек может быть нам даже полезным.

— Двойная игра?

— Вроде того.

— И ещё, Полли. — Я постучал пальцем по обложке журнала. — Я тебе скажу одну вещь, которую ты, возможно, уже сама поняла. Эта статья — не журналистика. Это поцелуй и плевок. Эстер написала на одном дыхании письмо мне. Длинное, восторженное, личное. И послала его не мне в письме, а через «The Nation» — потому что хотела, чтобы об этом узнали все. Особенно её отец.

— А в него она, получается, плюнула?

— Похоже, что да.

— Ты понимаешь, чем это для тебя может кончиться? Заметил цитату Стоуна в конце?

—