Чужие петлицы 2 - Роман Тард

Он мог бы отойти. Решить, что не время, не место, что у него в голове такое, чего ни одной живой душе не доверишь, и тащить женщину в эту свою заколоченную правду — не по-людски. Он всё это передумал, стоя над ней. И всё же не отошёл.

— Лидия, — сказал он. — Я ещё зайду. Не по делу. — Он помолчал и докончил то, что было правдой, единственной, какую он мог ей сейчас отдать: — Если позволите.

Она грела руки о кружку и не сразу подняла глаза. А когда подняла, в них не нашлось ни испуга, ни той готовой бабьей радости, какой он, может, втайне ждал. Было то же тихое внимание, с каким она всю ночь читала эфир, — только обращённое теперь на него.

— Заходите, — сказала она. — Только уговор. — Голос был ровный, и всё же под ним что-то дрогнуло, и он это поймал. — За свою стену не зову. И вы меня за свою не тащите. Покуда нам обоим за них нельзя — пускай будут. А сидеть рядом — это и со стенами можно.

И отпила наконец из кружки — горячего, которое он ей принёс. И руки её, всю ночь державшие чужую жизнь на весу, отпустило: они грелись теперь о простой жестяной бок и больше ничего не караулили.

Воронин вышел в серое стылое утро, на чёрную наледь, под слепые, заклеенные крест-накрест окна просыпающейся голодной Москвы. Вопрос про нож, привезённый с горловины, шёл с ним рядом, как все эти дни. А поверх него лёг теперь другой, которого вчера ещё не было: можно ли такому, как он, — носящему чужие смерти по ещё не наступившим датам, — позволять себе хотеть тепла. Под этот второй у него не было ни даты, ни справки, ни ответа.

Глава 15

«Поездка»

Литер ему выписали на четверо суток в один конец, и уже это одно говорило, как далеко отнесло за Волгу людей, которых он ехал назвать своими. Требование на проезд командированному старшему лейтенанту Рябову С. И., до Чкалова и обратно по личной надобности в счёт краткого отпуска. Личная надобность. Воронин прочёл эти два казённых слова на вокзале при синем огоньке дежурного фонаря и подумал, что под ними помещается ровно то, чего он за обе свои жизни боялся больше иной засады: ехать к матери, которой у него нет, по адресу, который не его, под именем, которое он донашивает за мёртвым.

Отпустили его легче, чем он рассчитывал. Подразделение стояло в Кунцеве на доукомплектовании, бой ему в ближайшую декаду не маячил, а Судоплатов, выслушав короткий рапорт «прошусь к семье, четверо суток», изучил его долгим взглядом, под которым Воронин всегда чувствовал себя разложенным на столе, как разбирают трофейный механизм, — и отпустил, не спросив лишнего. Сказал только: вернёшься к сроку. Не «когда вернёшься», а — вернёшься; в этом уставном будущем времени доверия было больше, чем в иной похвале. Лыкова Воронин оставил на хозяйстве, под расписку держать строку, пока командир в отлучке. Семёнову докладывать про отпуск было не надо: особист и так знал, а декадную справку на Третьяка Воронин сдал ему загодя, чистую, по форме, чтобы надзорная машина за время его отсутствия не споткнулась и не начала искать, отчего поручитель пропал. Машину смазал, себя отпустил. И вот стоял ночью на промёрзшем московском узле, в общей толчее отъезжающих.

Письмо он так и не вскрыл.

Оно ехало с ним с Нового года — материнский серый треугольник из-за Волги, обтёртый по сгибам, согретый его телом до того, что стал мягким, как тряпица. За полтора месяца он вынимал его раз сто, держал, привыкал к весу — и не разворачивал. Поначалу было некогда и негде: горловина, выступ, дороги. Потом, в Москве, на Лубянке, за своим первым столом, стало можно — а он всё равно не вскрыл, и впервые честно себе сознался почему. Покуда треугольник цел, в нём заперт живой голос той женщины, к нему пока не обращённый; распечатай — и отвечать придётся уже не на сочинённую им самим переписку, где он задавал и вопрос, и ответ, а на настоящие, ею выведенные слова, которых наперёд не знаешь и не подделаешь. Он возил с собой неоткрытую дверь и берёг её закрытой. А теперь ехал к ней ногами — и обе должны были открыться разом, в конце пути.

Эшелон подали под утро. Не пассажирский — таких на восток давно не водилось: всё, что катилось по этой дороге, катилось либо на запад с войсками и пополнением, либо на восток с эвакуацией, ранеными, заводским железом. Был сборный состав, разнокалиберный, с теплушками-сорокапятками вперемежку с обшарпанными классными вагонами, и в одну из теплушек, по литеру, на нары к таким же командированным, посадили его. Дверь откатили, дохнуло нутряным теплом, махоркой, мокрым сукном, кислым человечьим жильём на колёсах. Воронин подтянулся на руках в проём, нашёл себе край нар у стены — спиной к стене, лицом к двери, как садился всю жизнь, — и состав, дёрнув, лязгнув всей своей долгой сцепкой, тронул на восток, прочь от фронта, в ту сторону, куда он за обе войны не ехал ещё ни разу: в тыл, к своим, по личной надобности.

* * *

К полудню он уже знал теплушку наизусть — кто чем дышит, кто куда, у кого что за душой; знал по старой разведческой привычке слушать вагон, не спрашивая.

Народ ехал смешанный. Двое командированных командиров с такими же предписаниями — эти держались особняком, помалкивали. Семья эвакуированных, подсевшая на узле под Рязанью: старуха, молодуха и трое детей мал мала меньше, с узлами, с фанерным сундучком, перевязанным верёвкой, — ехали уже не первую неделю, обжили свой угол на нарах, развесили над печкой пелёнки, и младший всё кашлял, нехорошо, с присвистом, и молодуха прикрывала его собой от сквозняка из щелей. Безногий на самодельной тележке — этого внесли на руках, тоже из госпиталя, домой, и он лежал тихо, отвернувшись к стене, и не говорил ни с кем. И ещё пожилой, в железнодорожной форме без петлиц, со споротыми знаками, — путеец, едущий к новому месту по разнарядке; вот к нему Воронин и приглядывался дольше всех, потому что от него тянуло тем самым миром, в который он ехал.

Печка-буржуйка посреди вагона топилась углём, который путеец добывал на стоянках своим, дорожным правом —