Команданте - Виктор Коллингвуд

Плавно отжав спуск, я выстрелил.

Отдача сбила прицел, дым закрыл берег. Когда ветер разогнал белое облако дыма, черноволосый уже лежал без движения на кольях рыбной загородки.

Грохнул общий залп.

Одно ружьё дало осечку, другое плюнуло пулей в верхушки елей. Зато у корзин рухнули двое, ещё один сел на землю, зажимая живот. Картечь прошлась по тем, кто кинулся к лодке.

Берег заволокло дымом.

— Вперёд!

Ответные выстрели ждать не пришлось — из-за корзин сверкнула вспышка. Гаврила дёрнулся и повалился на бок, я заметил побагровевший от крови рукав у плеча.

Как оказалось, я тоже был желанной мишенью — мимо со свистом пролетела стрела, впившись в корень дерева у самого моего лица, и мелко задрожала — будто злилась, что промахнулась.

Со стороны тропы выстрелило ружьё Мезенцева — в той стороне раздались крики. Значит, путь в лес был отрезан.

У баты уже шла своя война.

Двое лодочников столкнули нос с гальки. Один подхватил копьё и пошёл на Илюка. Тот попятился, запнулся о камень, но устоял, Тлинкит почуял слабину и рванул вперёд. В последний миг Илюк ушёл вбок, перехватил обеими руками древко и навалился на него всем телом. Они сцепились. Вовремя подоспевший Тыгак ударил тлинкита под колено, и тот рухнул на гальку.

Добивать врага Илюк не стал. Тлинкит отпихнул ногой копьё, кинулся к воде, первым вцепился в высокий борт баты и закричал своим.

Алеуты рванули следом.

Одного лодочника сбили прикладами, второго прижали к земле и скрутили. Теперь между тлинкитами и морем стояли люди, которые ещё утром боялись этой лодки как огня.

Трое воинов попытались прорваться к берегу. Один метнул копьё — оно свистнуло над головой алеута и с треском вошло в борт.

— Лодку не портить! — заорал я.

Да уж, очень своевременное распоряжение. Кругом резали друг друга, а меня заботила сохранность новой собственности. Однако это было единственным на поле боя, что я мог проконтролировать.

Штуцер был разряжен. Отбросив его в мох, я выхватил «Лепаж» и выстрелил высокому тлинкиту в бок. Едва не успев добежать до баты, он после выстрела сделал ещё шаг и ткнулся в гальку у самого носа лодки.

Из дыма показались люди Мезенцева, несколько наших уже перезаряжали ружья. Значит, тропа осталась за нами.

Оставшиеся тлинкиты увидели связанную пару у лодки, мёртвых у ловушки и направленные на них стволы. Один ещё держал лук, другой пытался загнать заряд в ружьё.

Свирепо вращая глазами, Тыгак выкрикнул несколько гортанных слов. Я не понял ни одного, но смысл был понятен каждому: оружие на землю — останетесь живы. Раненый лучник первым разжал пальцы. Лук упал в грязь, следом за ним полетел нож. Последний стрелок посмотрел на незаряженное ружьё, на нас — и положил его на камни.

Пятеро лежали мёртвыми. Шестеро остались живы: двое были ранены, двоих скрутили у баты, ещё двое сдались сами. Пленных связали одной верёвкой. Один алеут уже присел над убитым и потянулся ножом к волосам.

— Не трогать!

Он недовольно обернулся.

— За этого я платить не буду. Иди ищи Котлеана.

Нож исчез.

Гаврилу перевернули на спину. Пуля прошла плечо навылет, однако кость, к счастью, была не задета. Мезенцев, пользуясь народным методом, плеснул на рану ромом.

Гаврила заорал так, что с берега подлетели чайки.

— Жить будешь, — сообщил Фрол.

— После твоего лечения — не уверен.

Его перевязали и уложили в нашу байдару.

Трофеи вышли знатные: три ружья, луки, копья, ножи, корзины с рыбой и большая исправная бата. Я прошёлся вдоль борта: широкое днище, высокий нос, места для гребцов. Фальконет сюда просился сам.

Лодку ещё не довезли до дома, а я уже вовсю представлял, как перестрою её в боевую. Вечная история: не успеешь оформить новую собственность, как руки чешутся её улучшить.

Пленных усадили на дно, а лодкой управляли алеуты. Илюк встал к кормовому веслу — сперва он дёргал им неуверенно, потом поймал ход и начал коротко покрикивать на гребцов.

Первой в бухту Ново-Архангельска вошла трофейная бата.

На берегу закричали женщины, дети побежали вдоль воды, а промышленные побросали работу и потянулись к пристани.

Кусков встретил нас без улыбки.

— Александр Андреевич вас ждёт.

— Он уже знает?

— Пока только догадывается. Но уже очень сердит.

Вокруг баты тем временем собиралась толпа. Каждый участник похода уже излагал собственную версию боя, понемногу умножая число лично побеждённых врагов. Победа ударила людям в голову быстрее рома. К вечеру одиннадцать тлинкитов обещали превратиться самое малое в полсотни.

Следующим утром меня разбудил мощный, густой, с переборами и загибами поток русского мата. Нападение тлинклитов? Пожар? Англичане?

Перебирая в сонной голове все возможные варианты, я поднялся и выглянул в окно. Всё оказалось куда проще: у соседнего дома рабочие таскали мебель.

Натянув халат, сунув ноги в меховые туфли и прихватив с печи кружку горячего пойла, похожего на какой-то отвар, я вышел на крыльцо. После вчерашней стрельбы хотелось провести утро спокойно: в тепле, с олениной и без людей, имеющих право отдавать мне приказы.

Однако, как это часто бывает, судьба распорядилась иначе.

Кусков руководил разгрузкой. С галеры несли постель, стол, оружейный ящик и кипы бумаг. Посреди всего этого действа стоял Архипыч с таким лицом, будто к нам подселяли не правителя Русской Америки, а средних размеров татарскую орду.

— Александр Андреевич переезжать изволят, — сообщил он. — Море штормит, на галере ему с раненой рукой тяжко. Теперь, батюшка-граф, начальство у вас под боком.

Прекрасно. Дом строили для укрепления колонии, а получили круглосуточный надзор.

Баранов оказался лёгок на помине — вышел из-за угла, придерживая подвязанную руку. Выглядел он скверно: серое лицо, мокрый кафтан, уставшие глаза, которыми смотрел на меня недовольно.

— Вот, переезжаю. Благо вашими с Кусковым стараниями дом готов, — степенно произнес он. — Принимайте соседа, граф.

— Рад безмерно. Теперь, ежели стану нарушать ваши распоряжения, далеко ходить с докладом не придётся.

— О том и речь!

Прежде чем идти внутрь, он глянул в сторону пристани. Возле захваченной баты толпился народ: алеуты щупали борта, промышленные примерялись к трофейным ружьям, а двое незнакомых мне бородачей уже просились в следующий поход.

Вчера охотников приходилось собирать по одному, а сегодня они являлись сами — с оружием и желанием кого-нибудь убить. В девяностые это называлось расширением штата.

— Вчера у нас была охотничья партия, — заметил Баранов. — Сегодня, гляжу, уже войско.

— Пока только заготовка. Половину ружей опасно давать