Небесный этюд - Слава Лунич

— Соколов, — повторил он наконец. — Сокол, что ли?

— Он самый.

— Ты-то как сюда.

Я объяснил коротко: нога навылет, ладони, лежу с одиннадцатого, хожу с двадцать первого. Про остальное не стал.

Он спросил про свою машину. Я ответил, что ее нет. Спросил про Гаврилова — Гаврилов жив, привёз дырки и перебитую тягу. Из тех, кто ещё не пришёл в тот день, я назвал себя и его. Он это переварил и больше в тот день не сказал ничего.

Мелешко продержался сутки.

— А ты знаешь, кто тебя приволок? — объявил он через проход, с воодушевлением, будто раздавал подарки. — Он вот и приволок. Ночью, по земле, на шёлке. Сам с дыркой в ноге. Мне сестра рассказывала, а ей санитар.

За ширмой у Петра стало очень тихо.

— Мелешко, — я поднялся с табурета.

— А чего? Дело хорошее.

— Дело хорошее. Но ты лежи потише.

— Лежу, — обиделся Мелешко. И его снова понесло рассказывать про таки, что в балке у них тогда стояло четыре машины, из которых две головных и одна с рацией.

Пётр после этого не разговаривал со мной два дня.

Я не лез. Приносил ему воду, придерживал кружку, потому что руки у него ещё не держали, и молчал рядом. Ему меняли повязки в час дня, и в это время я уходил в коридор и стоял там у окна, опираясь на свою палку, пока не выносили таз.

На третий день он позвал сам.

— Сокол.

— Тут.

— Сядь, чтоб я слышал, где ты.

Я переставил табурет ближе.

— Я про тот вечер ничего не помню, — выговорил он медленно, с остановками, чтоб не сорваться в кашель. — Помню, как загорелось. Как фонарь тянул. Дальше пусто.

— И хорошо.

— Чего хорошего-то?!

— Того, что там помнить нечего.

Он подышал.

— Мне сказали, ты меня целую версту тащил.

— Триста метров.

— Триста. — Он опять помолчал. — Я тебя рубцом попрекал. При всех, в хате. Помнишь?

— Помню.

— Ну вот.

Больше он к этому не возвращался ни в тот день, ни после. Я подоткнул ему одеяло с той стороны, где оно сползло, и пошёл за водой.

Ответ из полка пришёл на восьмые сутки сентября.

Полина принесла его вместе с почтой, и я узнал конверт по почерку на адресе — с нажимом на каждой петле. Гуреев писал так все свои бумаги, и матерям тоже писал сам, этим же почерком.

Внутри лежало два листка.

На первом — по форме: младший лейтенант Соколов и младший лейтенант Воронов значатся живыми, находятся на излечении, известие о Воронове отменено, поправка послана куда следует. Дальше о том, что полк ждёт распоряжения и что оба по выздоровлении обязаны прибыть, а не задерживаться по своему усмотрению, как это делают некоторые.

На втором листке было от руки и вкось, разными руками.

Кондрат: «Ласточку гоняю через день, компрессию проверил, вторая падала — подобрал кольца. Ты не спеши, но и не залёживайся». Клава: «Меченому. Мёд ел или раздал? Отпиши правду». Ерёма исписал полстранички и в конце приписал, что Валя прислала карточку с уголком, а гребёнку из плекса у неё в общежитии просят все.

Я прочёл всё это вслух, для Петра.

На словах «известие о Воронове отменено» он дёрнулся так, что скрипнула койка.

— Какое известие?

Я замолчал на полслове. Он это услышал.

— Какое известие, Сокол?

— Гуреев написал: не вернулся с боевого задания. В августе, после того вылета.

— Кому написал?

— В военкомат, надо думать. По тому адресу, что у тебя в части в графе записан. А военкомат уже дальше, кому вручать.

Он молчал так долго, что я услышал, как в коридоре тётя Груша выговаривает кому-то за сапоги.

— У меня в той графе не родня.

— А кто?

— Наши с июля под немцем. — Забинтованные руки лежали поверх одеяла, и он их не шевелил. — Село наше на правой стороне. Как седьмого числа туда вошли, так и всё. Ни письма, ни слуху. Мать, две сестры, брат меньшой.

— И ты графу переписал.

— Ходил к Гурееву в июле. Он упирался, потому что не положено, а я говорю: куда ты писать будешь, ты мне скажи. Он подумал и вписал.

Больше он ничего не объяснял, да и не надо было.

Бумага о том, что младший лейтенант Воронов не вернулся с боевого задания, ушла в августе на кочующий госпиталь, на старый номер полевой почты, и там её кто-нибудь да вручил. А поправка Гуреева пошла тем же путём, только на месяц позже и на тот же номер.

Он попытался сесть.

Сел он не с первого раза и не со второго, и я его придержал за плечи, потому что качало его как пьяного. Он посидел, свесив забинтованные руки между колен.

— Бумага. Мне бумага нужна. И карандаш.

— Лежи. Достану.

Бумагу я выменял у Прошина за две пайки сахара — ту самую, из посылки колхоза «Заветы Ильича», в клеточку, и Прошин торговался всерьёз.

— Люди для души берегут, а он на обмен.

— Давай, Аким Фёдорович.

От «Акима Фёдоровича» он крякнул и полез в тумбочку.

Писал Пётр сам.

Я предлагал под диктовку — он не дал. Взял карандаш в кулак, как я сам брал три недели назад, и повёл по бумаге. Пальцы у него слушались плохо, кожа на них сидела внатяг, и буквы выходили в сантиметр высотой и лезли одна на другую. На четвёртой строчке он проехал по краю листа и порвал его ногтем.

— Возьми новый.

— Я этот допишу.

Дописал. Потом велел мне надписать сверху адрес, потому что мелко у него не выходило совсем.

— Пиши. Тамбовская область, город Моршанск.

Я вывел.

— Дальше?

— Улица Октябрьская, дом восемнадцать. Кузнецовым, для Марии.

Карандаш у меня в руке пошёл криво, и я списал это на ладони.

— Мария — это кто?

— Маша. — Он повернул голову к окну, хотя видеть через бинт не мог ничего. — Невеста. Мы с сорокового.

Он рассказал в тот вечер немного, и всё вразбивку, потому что говорить ему было тяжело и он через каждые три фразы отдыхал.

Что она приехала в Воронеж учиться на фельдшерицу и жила у тётки на Придаче. Что познакомились они на танцах в саду, куда он попал случайно и куда вообще не собирался. Что мать её осталась в Моршанске, а сама Маша с сорок первого в госпитале, и госпиталь этот кочует, и полевая почта у него меняется, и последнее письмо