Безумие Древних - Виталий Бриз

— Амадей! — взвизгнуло в тумане слева.

Я ткнул Апатой наугад. Огненная вспышка пронзила густую молочную пелену. В ответ тишина — похоже, промахнулся. Нащупав стеллаж, я пошёл вдоль него, напряжённо вслушиваясь в пространство. Шаг. Второй. Третий. Носок сапога уткнулся во что-то твёрдое. Нагнувшись, я ощупал предмет: увесистая папка с больничными бланками. Поднял её и зашвырнул в противоположную от выхода сторону. Дождался глухого удара и сделал несколько осторожных шагов в направлении двери.

— Иди ко мне, сынок, — прогудело справа.

Очередная вспышка разорвала дымную завесу и ушла в никуда.

«Да что они, эфемерные, что ли⁈ — разозлился я. — Они ведь стражи, а не подлинные мары, так какого…»

За спиной что-то бухнуло, и я не думая ринулся вперёд. Туман колыхнулся, приоткрывая спасительный проход. Пять шагов. Четыре. Три.

В проёме возникла фигура. Не замедляясь, я выставил вперёд плечо и со всего маха влетел в противника. Меня встретила пустота, затянула в себя, и, не удержав равновесие, я повалился наземь. Перекатился на спину и выставил перед собой Апату — трость мелко подрагивала от распиравшего её заряда.

Но стрелять оказалось не в кого. А если точнее, то химеры — не те противники, на которых стоить тратить светимость. Похоже, я переоценил дальновидность хозяина сна. Вместо полноценного стража он оставил жалких химер, способных лишь запугать непрошенного гостя. Правда, химеры попались с сюрпризом — умели считывать потаённые страхи визитёра и принимать их облик. Неплохо. Но недостаточно для того, чтобы вывести из равновесия опытного сновидца.

Я поднялся и шагнул навстречу химерам в обличье покорёженных детским сознанием образов моих родителей. Окровавленные, уродливые, они ковыляли ко мне, протягивая изломанные руки и вопя на разные лады. На мгновение мне стало жаль их — не родителей, а эти убогие искалеченные иллюзии, единственный смысл существования которых — досаждать мне, дабы выжать хоть крупицу светимости и тем самым продлить своё жалкое подобие жизни.

С любовью к родителям, которая всегда была со мной и грела в суровые жизненные стужи, я потянулся одновременно к химерам и к их чистым незамутнённым первообразам внутри себя. Мама улыбнулась — лучезарно и заразительно, как умела только она. Когда она улыбалась мне так, все сомнения, страхи и печали тут же растворялись в потоке света и любви её сердца. Отец лукаво подмигнул, как делал всегда, когда мне казалось, что я слабак и неумёха. И этот мимолётный бесхитростный жест каждый раз вселял в меня такую веру и наполнял такой решимостью, что, казалось, я мог двигать горы.

Я улыбнулся в ответ маме и подмигнул отцу, вложив всего себя в это выражение любви и признательности. Химеры встали, не дойдя нескольких шагов до меня. Опустили алчущие руки, притихли и уставились на меня серьёзными осмысленными глазами.

— Отпускаю, — одними губами произнёс я.

Кожа на их искажённых болью и страхом лицах вспучилась и начала сползать струпьями, вспыхивая оранжевыми искрами. Пученье перешло на шею, плечи, грудь — и вскоре тела химер целиком покрылись чередой мелких частых вспышек. Они лопались с громкими хлопками, будто воздушные шары, приземлившиеся на рассадник колючек. Хлоп-хлоп-хлоп. А когда мини-канонада стихла, на месте химер стояли мама и отец — такие же молодые, прекрасные и счастливые, какими я храню их в глубине своего сердца. И буду хранить всегда, несмотря ни на что.

— Теперь вы свободны, — прошептал я чуть слышно.

Образы родителей начали блекнуть, истончаться, словно следы на песке, умытом волной.

Я не стал дожидаться их окончательного исчезновения. Теперь можно было спокойно возвращаться в свою комнату, чтобы проснуться в первичный сон и наконец-то расставить все точки над «ё».

Запульсировал перстень Альваро.

Нечто тёмное навалилось, подмяло и потащило за собой. Сопротивляться не хотелось, словно меня разом лишили воли к жизни. Я отдался этому бурному течению, обвис в его цепких и несокрушимых объятиях, постепенно погружаясь в забытьё. Последнее, что я запомнил, перед тем как сознание погасло, — доносившееся издалека неразборчивое бормотание.

Примечания

[1] Доллгауз (нем.) — сумасшедший дом.

Глава 19

Я нёсся вперед на огромной скорости. Вернее, меня несли. Сам я болтался безвольной тушкой над пропастью, схваченный за шиворот цепкими лапами Рарога.

Что происходит? Где я? Куда сапсан меня тащит?

Рарог укоризненно заклекотал, сетуя на мою несообразительность. Когти сильнее сжали ворот рубашки, оцарапав кожу на шее. Я скривился от боли и хотел уже высказать несносному дублю всё, что думаю о его манерах. Но сознание внезапно прояснилось. Липкая дурманящая пелена слетела, и до меня дошло, что Рарогу каким-то образом удалось выдернуть меня из чужого сновидения, и сейчас мы мчимся на встречу с очередным фрагментом загадки кольца Альваро.

— Ты очень вовремя, мой пернатый друг, — поблагодарил я дубля.

Вместо ответа Рарог разжал когти, и я низринулся в бушующий океан памяти. Последнее, что услышал, перед тем как волна воспоминаний захлестнула меня, был его победоносный клёкот.

Когда волна схлынула, моему взору предстала умилительная картина. Двое меруанцев, мужчина и женщина, склоняются над детской колыбелью. Они самозабвенно улыбаются, счастье плещется в их сияющих голубых глазах, заполняя собой всё вокруг. В колыбели, смешно шевеля ручками и ножками, лежит младенец. Он глядит широко распахнутыми глазами, впитывая каждой клеточкой тела новый для себя мир, в который он пришёл и где его встречают любящие существа. Младенец тянется крохотными вибриссами к родителям, те устремляются навстречу своими; в какой-то момент вибриссы всех троих сплетаются в единый клубок, и их связь становится прочнее и глубже.

Меня резко перекидывает в другой образ воспоминаний.

Группа меруанских детишек играет на лужайке. Одни лазают по деревьям, цепляясь вибриссами, раскачиваются и перепрыгивают с ветки на ветку. Другие носятся друг за другом в попытке поймать и повалить на траву; проигравший затем сам становится преследователем. Кто-то, сцепившись щупальцами, меряется силой. Те, кто поспокойнее, с любопытством рассматривают растения и, кажется, безмолвно общаются с ними. Если отгородиться от их облика и привыкнуть к отсутствию криков и визгов, можно принять за резвящихся человеческих детей.

Одна из девочек резко останавливается, замирает на месте. В этот момент время будто растягивается. Я вижу, как меняется выражение её лица, как милые детские черты искажаются демонической гримасой, а голубые глаза заволакивает пульсирующая краснота. Сзади к ней приближается мальчик. Он тянется вперёд вибриссами, чтобы заключить девочку в объятия. «Стой!» — хочу крикнуть