Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

— Я решил, что он лучшая кандидатура.

— Не его это дело, фарфор-то, — настаивала я. — Он мастер отменный, но в другом…

— Настасья, — его голос оставался ровным, но в нём появилась стальная нотка. — Так нужно.

— Кому нужно?! — вырвалось у меня, и я сама удивилась своему напору.

— Мне! Кто тут хозяин завода, в конце-то концов?! — Он резко встал, ударив ладонью по столу так, что я вздрогнула. — Неужели я должен спрашивать у тебя на то позволения?!

Я отступила на шаг, пораженная не столько словами, сколько его неожиданной вспышкой гнева. И он это понял. Заметил, как я вздрогнула…

Неожиданно Туршинский замер. По его лицу пробежала тень сожаления, и вся его злость утихла также неожиданно, как и появилась.

Он провёл рукой по лицу, и его голос смягчился:

— Прости, я не хотел… Просто я его пожалел. После несчастного случая нога у него до сих пор не зажила, он еле ходит, — продолжал граф, глядя куда-то в сторону. — Потерять такого специалиста я не хочу… В Германии он отдохнет, нога окрепнет, и знаний у него прибавится.

Арсений говорил очень убедительно, логично. Всё сходилось: и забота о работнике, и дальновидность хозяина.

Но внутренний голос мне подсказывал, что он лукавил. Ведь он не смотрел мне в глаза, когда говорил о жалости. К тому же, со стороны всё выглядело так, будто он повторял заранее подготовленные слова. А еще эта вспышка гнева… Она была слишком резкой для простого вопроса об обычном стекловаре. Словно я нечаянно нажала на его больное, тщательно скрываемое место…

Визуал к главе 51

Работы нашей Настасьи и её верной команды (у меня были грандиозные идеи, но нейросеть выдала мне только это).

Глава 52

— Я поняла, — тихо вырвалось у меня, и я застыла не в силах пока разобраться в этом хаосе чувств и догадок.

— Хорошо, — Арсений снова взял в руки папку, явный знак того, что разговор окончен. — И, Настасья… ложись сегодня пораньше. Ты выглядишь усталой.

Я вышла, тихо притворив за собой дверь.

В коридоре стояла тишина, только издалека доносился едва слышный плач Васеньки, которого никак не могла укачать новая кормилица. В доме готовились ко сну, мне же сейчас было не до этого, от волнения я не чувствовала под собой ног.

Я тут же направилась в детскую: меня беспокоил малыш, у которого резались зубки, и которому требовалось мое внимание. А еще мне не давали покоя слова Арсения…

Но если дело не в жалости к Егору, то в чём? Что такого мог сделать простой мастеровой, что графу Туршинскому потребовалось под благовидным предлогом отправить его за тридевять земель? И главное — что скрывалось за его вспышкой гнева?..

Я осторожно взяла на руки плачущего сына, прижала к груди и начала покачивать. Его маленькое тельце постепенно расслаблялось в моих руках, и это приносило успокоение.

И вдруг, как удар молнии в ясном небе, меня пронзила безумная догадка.

Неужели это ревность?!

Сама по себе эта мысль казалась дикой и нелепой. Граф Туршинский и вдруг ревность, да еще к какому-то стекловару! Из-за меня?! Ведь я никогда не была ему настоящей женой, он женился на мне только из ненависти…

Хотя, в последние недели что-то действительно изменилось, между нами постепенно возникала новая, хрупкая близость. Мы могли подолгу говорить за ужином, Арсений даже интересовался моим мнением, и это касалось не только завода. Вместе с Васенькой мы гуляли за домом, откуда нас никто не мог бы увидеть… День ото дня мы всё больше походили на ту самую «нормальную семью», о которой я когда-то лишь мечтала.

Не считая, конечно, главного. Интимной близости между нами не было вовсе. Арсений даже намека не делал на то, чтобы стать мне настоящим, полноценным мужем.

При этом его поведение было безупречно. Он стучал, прежде чем войти в мою спальню, даже днем. Его рука, помогавшая мне выйти из кареты, касалась моей с такой осторожной быстротой, словно он боялся обжечься.

В то же время он одаривал меня изысканными безделушками, цветами, книгами, но в этой щедрости я смутно чувствовала не страсть, а какую-то ледяную, безупречную деликатность. Как будто он расплачивался со мной за спасенного сына, или пытался искупить то зло, которое когда-то мне причинил.

Но его взгляд... Я постоянно ловила его на себе — тяжелый, напряженный, изучающий. Граф следил за мной исподтишка, когда думал, что я не вижу.

Вот и сегодня, когда речь зашла о Егоре, в его глазах вспыхнул не просто гнев, а что-то личное, ранящее. Как будто его задели за живое.

Я уложила наконец заснувшего Васеньку, машинально поправила одеяльце.

В тишине детской эта мысль уже не казалась мне такой безумной. Она обрастала плотью из мелочей: из долгих настороженных взглядов, из внезапной раздражительности, из его желания знать, где и с кем я виделась за прошедший день…

Неужели такое возможно? Неужели за его маской холодного благородства скрывается что-то иное? Что-то, что заставляет его страдать и сводит с ума от одной только мысли, что его жена может улыбаться другому?

От этого открытия у меня перехватило дыхание. Я вышла из детской, чувствуя, как от волнения земля уходит у меня из-под ног…

На следующее утро я спустилась к завтраку, волнуясь как никогда.

«Доброе утро, дорогой», — чуть не сорвалось у меня с языка, но я вовремя себя остановила и лишь тихо поздоровалась.

Арсений отложил газету, и по его лицу я сразу поняла — говорить он будет о чем-то серьезном.

— Настасья, — начал он без предисловий, глядя куда-то мимо меня. — Мне пришло письмо от друга семьи… Моя мать переезжает сюда и будет жить с нами.

У меня внутри всё оборвалось.

Нет, только не это! Еще недавно она называла меня нищенкой, девчонкой с грязного двора, которая посмела зацепиться за её сына. Она плевалась в меня ядом при любом удобном случае!

Мне даже не хотелось вспоминать тот день, что я когда-то провела с графиней под одной крышей. А теперь, когда у меня только-только начало всё налаживаться…

Отчаяние и гнев поднялись во мне с такой силой, что мой голос зазвучал необычно резко и громко. Совсем не по-моему.

— Тогда, Арсений Владимирович… — выпалила я, — снимите для меня с детьми