Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

отдельный дом, хоть флигель какой! И мы будем жить там. Поверьте, так всем спокойней будет! Ваша матушка меня за человека не считает, Катеньку она на дух не переносит, а уж что касается Васеньки… — голос мой задрожал, — будь у неё хоть капля желания, она бы давно приехала, чтобы своего единственного кровного внука повидать!

Лицо Арсения сразу же помрачнело.

— Нет, — отрезал он твердо с привычной для него властью. — Моя мать будет жить с нами, под этой крышей. И это окончательно.

Я вскочила с места, не в силах усидеть.

— Нет! Терпеть без конца её шпильки и унижения? Увольте… Я и дня не останусь с ней под одной…

— Постой, Настасья! — резко перебил меня Туршинский, тоже поднимаясь. Его голос прозвучал не только властно, но и… с отчаянной интонацией, которую я в нём раньше не слышала. — Ты же ничего не знаешь… Ты не понимаешь. Она… она сильно изменилась. И я не могу, ты слышишь, не могу оставить её там одну.

— Как же… люди не меняются! — воскликнула я с горькой уверенностью, которую дала мне жизнь. — Нет уж, не верю я в эти перемены! Где уж волку в овечью шкуру перерядиться? Значит, ей теперь это с руки, вот и прикидывается овечкой!

— Нет, Настасья… — устало выдохнул Арсений, проводя рукой по лицу. Вся его решительность куда-то испарилась, осталась только тяжесть. — С ней случилось несчастье. Она упала с лестницы у себя в имении. Доктора говорят — перелом бедренной кости. Это… это очень серьезно. И вероятнее всего, она уже не встанет, никогда.

Я замерла. Мой гнев, такой яростный и справедливый, начал медленно оседать, уступая место холодному, тяжелому пониманию…

Её привезли через несколько дней, когда Арсения не было дома. Внесли в дом на носилках совершенно неподвижную, словно громоздкую мебель.

Она не кричала, не возмущалась — просто лежала, уставившись в потолок тем взглядом, от которого кровь стыла в жилах. Пустые, безумные глаза, и где-то в самой глубине — безудержная ярость…

А когда горничная начала её раздевать, чтобы уложить в постель, мне открылась и вовсе страшная картина. Отчего мне вмиг захотелось уйти отсюда, но я пересилила себя и осталась.

От графини пахло затхлостью и давно немытым телом. Густые, когда-то роскошные волосы свисали грязными, сальными колтунами. А её нижнее бельё… Господи, оно было в ужасном состоянии, и графиня, судя по всему, отчаянно цеплялась за эту грязь, не позволяя его сменить.

В голове моей не укладывалось: как та самая графиня Туршинская — властная, сильная духом и телом женщина, от одного взгляда которой все съёживались, могла так опуститься? Дойти до такого?!

Я сглотнула комок в горле и, собрав всю волю в кулак, решительно шагнула вперед.

— Глаша, — тихо, но твёрдо сказала я служанке. — Сейчас я с силой эти тряпки с неё стащу, и будь что будет. А ты беги, готовь ванну, да погорячее. Надо, чтобы мой муж, когда войдёт, свою матушку в таком непотребстве не застал. Нельзя ему это видеть.

Глава 53

Карета графа загрохотала во дворе уже в глубоких сумерках, когда в доме воцарилась тишина, и старая графиня, наконец, уснула. Чистая, с аккуратно уложенными волосами, опрятно одетая, вымученная и очень уставшая.

Я и сама чувствовала себя так, будто провела день на каторге. Каждая мышца ныла, веки слипались, а в голове стоял гул от её криков, упреков и бесконечного бормотания.

Боже правый, чего мне это стоило… Я сама не понимаю, откуда у меня взялись силы. Но я не позвала горничных, не позволила никому даже взглянуть на неё в таком жалком и неприглядном состоянии.

Пусть лучше видят суровую и невменяемую старуху, чем это беспомощное, сломленное существо, в котором не осталось ничего от династии Туршинских…

— Как матушка? — с порога поинтересовался у меня Арсений и тут же опустил глаза в пол.

Я сразу всё поняла — ему стыдно. За неё, за свою мать, за её состояние… Бедный ты мой. Такая ноша на тебе, а ты ещё и передо мной извиняться готов!

У меня всё внутри сжалось. Поэтому я выдохнула и спокойно ответила:

— Не беспокойся, ваша матушка приняла ванну и теперь отдыхает. Всё в порядке.

Он на секунду замер. Потом медленно поднял на меня глаза.

В его взгляде не было вопроса. В них я видела лишь понимание. Полное и абсолютное. Граф всегда понимал всё с полуслова, а тут и слова-то особые были не нужны.

Он вдруг подошел ко мне и взял мою руку.

Его пальцы были теплыми, немного шершавыми от верховой езды, но само прикосновение — невероятно бережным.

Он поцеловал мне руку с таким видом, будто ему оказала честь сама королева. Но мне показалось, что то был не просто поцелуй, а его беззвучное «прости».

— Благодарю... Настенька, — сказал он тихо, не отпуская моей руки. — За твою чуткость. За то, что не стала… смаковать подробности. Но мне нужно попросить у тебя ещё одну вещь… — продолжал он, глядя на наши соединенные руки. — Терпения. С моей матушкой всегда было непросто, а сейчас и подавно… Но она не настолько злая, она сломленная. И мне очень жаль, что ваша совместная жизнь началось именно так.

— Я всё понимаю... ты не беспокойся!

Он на мгновение задержал мою руку в своей, а затем мягко, как-то нехотя, отпустил...

Этот день стал для моей свекрови переломным. В ней, сломленной женщине будто лопнула последняя перегородка, отделявшая ее от мира. А может, она просто поняла, что я не сдамся. И что моя забота о ней — это не временная милость, а что-то постоянное.

В то же время я понимала, что ей нужна была веская причина для того, чтобы просыпаться по утрам. А сейчас она целый день только жаловалась и проклинала свою судьбу.

Вскоре до меня дошло, что таким смыслом жизни для неё может стать Васенька…

Поначалу я боялась до дрожи. Подносить моего сына, этот хрупкий комочек счастья, к человеку, в чьих глазах еще недавно бушевала одна только злоба? Это же безумие!

Но однажды, когда графиня была особенно тихой и уставшей после травяного чая, я просто села с Василием на руках в кресле напротив неё. Малыш тем временем улыбался и размахивал пухлыми кулачками…

Неожиданно её тусклый взгляд сфокусировался на ребенке. Причем, в её глазах не вспыхнуло ни безумия, ни раздражения. Там появилось… чистое изумление и интерес.

Поэтому я начала приносить к ней Васеньку чаще. Ненадолго, но вскоре её руки, прежде беспомощно