1977 - Александр Александрович Скок

висюльками. В темноте, они, наверное, дрожали, отбрасывая призрачные блики на стены. Почти такая же люстра висела в ювелирном магазине. Только там она была огромной, а здесь – уменьшенная копия, но эффект тот же.

У стены громоздился шкаф с посудой. Через стекло блестел аккуратно расставленный сервиз, как в музее, где вещи стоят не для пользования, а просто чтобы быть. Рядом – окно с белыми занавесками, два кресла и журнальный столик. А у другой стены – школьное пианино, молчаливое, почти забытое. Около него – книжный шкаф.

Телевизора не было. Но зато был радиоприемник. Огромный, такой же, как у моей бабушки. Эти штуки будто бы дышали – теплым ламповым звуком, гулкими голосами дикторов, легким потрескиванием эфира. Большой, тяжелый, размером почти с комод. Он словно следил за тобой, даже будучи выключенным.

В углу – елка, украшенная игрушками и серебряным дождем. Свет от люстры отражался в стеклах шаров.

– Сергей, – представила меня Аня матери.

– Здравствуйте. С наступающим вас, – сказал я.

Аня была похожа на нее. Черты лица, взгляд, даже манера держаться. Мать при полном параде: серое платье, тщательно уложенные волосы, аккуратный макияж – все как надо.

– И вас с наступающим, – ответила она. Голос ровный, нейтральный, но в нем была легкая нотка чего-то… Чего? Недоверия?

Мать поставила на стол большую салатницу с оливье, но тут же начала нервно поправлять вилки и тарелки. Они и так были на местах. Может, это просто привычка. А может, что-то другое.

– Анна, принеси с кухни селедку под шубой, – сказала она. В голосе слышалась еле уловимая нотка строгости, та самая, что не требует повторений.

Аня ушла, и мы остались одни.

Тишина повисла в комнате, плотная, как декабрьский снег за окном. Я ощущал себя чертовски не в своей тарелке. Будто вторгся в чужой мир, в который меня не приглашали. Не знал, куда себя деть, чем занять руки, куда смотреть.

Нашелся. Подошел к книжному шкафу и стал бегло скользить взглядом по корешкам книг. Книги – это безопасно. Книги не задают вопросов.

– Не стесняйся, Сергей, присаживайся за стол. Все свои, – сказала мать, аккуратно раскладывая салфетки.

Я сел, но не во главе стола. Так, на краешек табурета, словно в любой момент был готов сорваться и исчезнуть.

– У вас много книг, – произнес я. Просто чтобы что-то сказать.

– Библиотека моего супруга. Он любит читать, – ответила она, продолжая раскладывать салфетки, словно это был какой-то ритуал. – А вы давно с Аней… дружите?

– Два года уже получается. Учимся вместе.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Внимательно. Чуть прищурившись, будто пыталась увидеть то, что я скрывал.

– Странно… Ты, конечно, извини, но выглядишь гораздо старше второкурсника. Сколько тебе лет?

Тишина. Такая тишина бывает перед грозой. Или перед тем, как ты осознаешь, что сделал что-то, за что тебе придется отвечать.

– Мама! – воскликнула Аня с легким упреком.

Она вошла в комнату с тарелкой салата, и я уловил в ее взгляде просьбу не придавать словам матери значения.

Я улыбнулся. Легкая, ни к чему не обязывающая улыбка.

– А что здесь такого? Это у женщин спрашивать возраст некрасиво, а мужчин – можно, – сказала мать.

– Это семейное, что ли… Вся моя семья выглядит старше. Такие вот гены. Мне двадцать два, – произнес я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Соврал. Не скажу же, что мне 27. Да и вообще, сам я не местный, а приезжий, в смысле путешественник во времени. Тогда точно примут за алкаша с белой горячкой в активной стадии. Рожа-то у меня как раз разбита. Остается надежда, что пудра Юльки не потекла и еще держит грим…

И тут раздался звонок в дверь. Внутри все оборвалось. Будто на горло наступили, а потом резко отпустили, но легче не стало. Звонок. Один короткий, потом еще один, настойчивый. Черт. Они же не ждали гостей. Не говорили об этом. Ее отец вспомнил ориентировку? Милиция?

Я медленно повернул голову, сердце начало колотиться где-то в районе горла. Николай уже направлялся из кухни к двери.

Вот оно. Если бы это были просто гости, зачем тогда именно он пошел открывать?

Я отчетливо услышал, как щелкнул замок. Скрипнули несмазанные петли.

Задержать дыхание. Ждать. Если менты, то куда бежать? Опять в окно? Я бросил туда взгляд. Высоко.

В следующее мгновение в квартиру ворвалось шумное, веселое:

– С наступающим!

Отлегло. Не менты. Я все еще был на свободе. Пока что.

Мать пошла встречать гостей. Аня поймала мой взгляд – испуганный, натянутый, полный плохих предчувствий. Но она интерпретировала его по-своему.

Села рядом, мягко коснулась моей руки.

– Все хорошо, – прошептала.

А я только молча кивнул. Потому что не был в этом уверен. Совсем.

– Извини за маму, – шепнула Аня, наклоняясь чуть ближе. – Просто ей непривычно. Я никогда никого не вожу домой.

Она замялась, будто выбирая слова.

– Мои родители… На самом деле они хорошие. Добрые. Просто… относятся к тебе с опаской.

Я кивнул. Что тут скажешь? Да я бы и сам себе не доверял.

Из коридора донесся голос. Быстрая тарабарщина, от которой у меня едва не закружилась голова. Как будто кореец говорил на отличном русском, но так быстро, что слова превращались в поток звуков.

– Кто пришел? – спросил я.

– Ахметовы. Соседи.

Ну да, в СССР заявиться без звонка в гости – обычное дело. Под Новый год – тем более.

Сели за стол.

Азамат – чернявый казах в черном костюме, улыбчивый, говорливый. Его супруга Татьяна – русская, молчаливая, в красном платье. Полная противоположность.

Спасибо тебе, Азамат. Рот у него не закрывался, и это было моим спасением. Он говорил обо всем подряд: о погоде, о работе, о каких-то знакомых, которые якобы должны были сегодня тоже прийти, но не пришли. Затем он стал говорить о своих планах открыть службу такси, жаловался, что в СССР это невозможно сделать.

С каждым его словом я чувствовал, как внимание Аниных родителей все больше перетекает на него. Но не совсем. Они поглядывали на меня. Иногда. А мать все подкладывала оливье. Ложка за ложкой. Как будто в этом был какой-то скрытый смысл. Как будто, если я съем достаточно, то стану своим.

На столе помимо оливье и селедки под шубой стояла запеченная курица, пюре, соленья, колбасная нарезка. Шампанское, болгарское вино, водка «Столичная». Все, как и должно быть.

Разговоры сменяли тосты, тосты – разговоры, и день плавно перетек в вечер. Ели много, пили мало – рано напиваться, нужно еще Новый год встретить. В какой-то момент я стал забывать, где