Отсюда и до победы! - Василий Обломов

Он пришёл к нам в пуще на девятый день. Молодой, аккуратно причёсанный даже в лесу, с блокнотом всегда под рукой. Политрук, которому было важно понимать людей, — не управлять, а именно понимать. Я видел, как он менялся за пять месяцев: из человека с готовыми ответами в человека, который учился задавать правильные вопросы.

Он нашёл объяснение. Почти точное.

И не успел его записать.

Последний рапорт — оборванный на полуфразе. Я помнил её наизусть: «Считаю необходимым обратить особое внимание на то, что данный человек…»

Что хотел написать — я мог только гадать. Может, то же, что сказал вечером. Может — что-то более конкретное, что помогло бы тем, кто читает, понять правильно. Теперь не узнаю.

Но четыре блокнота ушли. Там было достаточно.

Зуев строил систему — методично, терпеливо, без гарантий. Он не знал, дойдёт ли. Писал, потому что считал нужным. Потому что «то, что не записано — не существует».

Теперь он сам не существовал. Но то, что записал, — существовало.

Это было правильно. Этого было мало. Оба эти факта были правдой одновременно, и я держал их вместе, как умел держать противоречивые вещи.

На пятнадцатый день после Можайска я снова достал тетрадь.

На этот раз — не для счёта убитых. Для другого.

Я начал писать — не рапорт, не отчёт. Просто мысли, которые накопились за полтора месяца после пущи и которые некуда было девать иначе.

Про Зуева — как он работал. Как умел слушать, не соглашаясь. Как нашёл объяснение, которое не мог найти никто другой, потому что думал честно, без ограничений, которые накладывает желание иметь простой ответ.

Про Капустина — как он написал первый рапорт в пуще, в темноте, при огарке, потому что «это должно быть записано». Как это слово — «должно» — было у него не требованием, а убеждением.

Про Огурцова — как он однажды сказал «потом почувствуешь, когда будет можно», и это было точнее любой книжной мудрости.

Про Петрова Колю — как он изменился. Не стал другим — стал точнее собой. Убрал лишнее.

Я писал долго — час, может больше. Потом остановился.

Перечитал.

Убрал в тетрадь.

Это было не для отправки — для себя. Просто важно было записать. Зуев научил: то, что не записано, не существует.

Пусть существует.

Ночью спал хорошо — впервые за две недели. Без снов, без половинчатого бодрствования.

Проснулся от голосов снаружи — обычное утреннее движение. Встал, умылся снегом из ведра.

Огурцов уже стоял у входа, курил.

— Спал? — спросил он, не оборачиваясь.

— Спал.

— Нормально?

— Нормально.

Он кивнул — удовлетворённо, как человек, который ждал именно этого ответа.

— Сегодня что? — спросил он.

— Коршунов просил ещё раз посмотреть карту, — сказал я. — После — занятие с разведгруппой. Потом Рудаков хотел поговорить о позициях.

— Плотно.

— Нормально, — сказал я.

Огурцов затушил самокрутку.

— Ларин.

— Да.

— Капустин жив, — сказал он. — Это хорошо.

— Хорошо, — сказал я.

— Ты вчера вечером нормальный был, — сказал он. — После того как записки жёг — нормальный стал. — Пауза. — Это тоже хорошо.

Я посмотрел на него.

— Ты всё видишь, Семён.

— Стараюсь, — сказал он. И пошёл на завтрак.

Я стоял у входа ещё минуту. Ноябрьское утро, серое, холодное. Где-то на западе — тихо, но нехорошей тишиной. Там шла война, которую я знал, и она шла так, как я знал: тяжело, с потерями, с медленным движением в нужную сторону.

Зуев мёртв. Капустин жив. Четыре блокнота ушли наверх. Сорок два человека вышли из котла. Четыреста девятнадцать — тоже.

Это было то, что есть.

Я пошёл на завтрак.

Глава 24

Деревня называлась Пушкино — маленькая, дворов двадцать, стояла на пологом холме в трёх километрах от линии соприкосновения. Немцы держали её с октября. Теперь нам нужно было её взять — не ради самой деревни, а ради дороги за ней: она выходила во фланг немецкой оборонительной линии, и если перекрыть её, немцам придётся перестраиваться.

Рудаков объяснял задачу на карте — коротко, как всегда.

— Основной удар — по центру. Твоя задача — северный фланг. Там у них пулемётная точка на краю деревни, она простреливает весь подход. Пока она работает — центр не пойдёт.

— Сколько там? — спросил я.

— Разведка говорит — двое-трое. Может, расчёт.

— Дот?

— Нет. Позиция в доме — первый этаж, угловое окно.

Я смотрел на карту. Угловой дом, северный край деревни, окно смотрит на поле. Подойти по полю — не вариант, они увидят за двести метров. Обойти через огороды с севера — дольше, но поле не пересекать.

— Когда?

— Завтра утром, — сказал Рудаков. — С рассветом.

— Хорошо.

Он посмотрел на меня.

— Ларин.

— Да.

— Плечо не мешает?

Я согнул правую руку, проверил. Плечо после месяца осени болело при резких движениях — старая история, незалеченная контузия ещё от пущи. Но работало.

— Не мешает, — сказал я.

— Я спрашиваю серьёзно.

— Серьёзно отвечаю.

Он смотрел на меня ещё секунду.

— Хорошо, — сказал он. И отпустил.

Вышли в пять утра — темно, мороз минус восемь, земля промёрзшая, трава хрустит под ногами. Я взял Огурцова, Петрова, Мельника и троих от Рудакова — Горобца, Тищенко и молодого бойца по фамилии Авдеев. Семь человек.

Огурцов шёл вторым — привычно уже, без слов.

Петров — третьим. Он шёл правильно: дистанция, бесшумно, оружие в руках. За пять с лишним месяцев он перестал думать о том, как идти — тело делало само.

Обходили с севера — через огороды, мёрзлые грядки, перелесок. Полчаса в темноте. Я вёл по памяти — изучил схему накануне, прошёл в голове несколько раз, как делал всегда.

Угловой дом вышел справа, метров семьдесят.

Я поднял руку — стоп. Лёг. Остальные лягли.

Смотрел. Окно первого этажа — тёмное, но в щели между ставнями слабый свет. Движение внутри — еле различимое. Двое или трое, как говорила разведка.

Слушал три минуты. Тихо — только ветер и далёкий шум центрального участка, где уже начиналось движение.

— Огурцов, — сказал я тихо. — Левая сторона дома. Дверь.

— Есть.

— Петров — окно с тыла, если есть.

— Иду.

— Мельник — здесь, прикрываешь. Остальные — за мной.

Мы двигались быстро — короткими перебежками, от укрытия к укрытию. Забор, сарай, угол дома. Я слышал немецкие голоса за стеной — два голоса, разговаривали негромко.

Дверь с тыла — деревянная, петли ржавые. Я прислушался. Голоса в комнате — не у двери.

Три секунды.

Дверь пошла легко — не заперта. Я вошёл первым, Горобец