Отсюда и до победы! - Василий Обломов

Тысяча — семьдесят. Это было семь процентов.

— Командир полка вышел?

— Убит в первую неделю, — сказал сержант. — Нас вёл капитан из второго батальона. Хороший был капитан. Погиб при последнем прорыве.

Мы лежали молча.

— Вы не в Вязьме были, — сказал сержант наконец. — Ярцево — это другая история.

— Другая, — согласился я.

— Как вышли?

— Лесом, — сказал я. — Заранее готовились.

— Заранее, — повторил он. — Это правильно. Мы не готовились.

— Я знаю.

Он повернул голову, посмотрел на меня.

— Откуда знаешь?

— Слышал, — сказал я осторожно.

Он смотрел на меня ещё секунду.

— Ты из тех, кто думает вперёд, — сказал он. — Таких мало.

— Таких достаточно, — сказал я. — Просто их не всегда слушают.

Он думал.

— Это правда, — сказал он. — Это точная правда.

На седьмой день я начал работать.

Не двигаться — работать головой. Попросил у дежурной бумагу и карандаш. Она принесла без вопросов — видимо, привыкла к таким просьбам.

Я рисовал схемы.

Не конкретные — общие. Как могут развиваться события под Москвой. Немцы вымотаны, линии снабжения растянуты, морозы нарастают. В начале декабря должно начаться контрнаступление — я знал это. Знал, как будут идти удары, где будут прорывы.

Я рисовал и думал о том, что делать, когда вернусь. Где нужна разведка, где нужны засады, где — просто держать.

Сержант из Вязьмы смотрел на мои схемы.

— Что рисуешь?

— Думаю, — сказал я.

— Умеешь рисовать на бумаге то, что в голове?

— Стараюсь.

— Это хорошо, — сказал он. — Я вот не умею. Думаю — и думаю. А на бумагу не выходит.

— Учатся, — сказал я.

— В сорок лет учатся?

— В любом возрасте.

Он хмыкнул.

— Оптимист.

— Реалист, — поправил я.

Он молчал секунду.

— Расскажешь потом — про схемы? Когда закончишь?

— Расскажу, — сказал я.

И рассказал — вечером. Долго, подробно. Про то, как читать местность, как понимать логику противника, как думать не о том, что есть сейчас, а о том, что будет через час, через день, через неделю.

Сержант слушал внимательно. Иногда переспрашивал — точно, по делу.

Хороший человек. Повидавший и не сломавшийся. Из тех, кто составляет основу — не заметную снаружи, но несущую.

На двенадцатый день пришёл Огурцов.

Просто появился в дверях санбата — без предупреждения, в шинели с чужого плеча, с кисетом в руках.

— Живой? — спросил он.

— Живой, — сказал я.

Он сел на табурет рядом с кроватью.

— Как рука?

— Работает. Не полностью — но работает.

— Когда выписывают?

— Скоро, — сказал я. — Дня три, наверное.

— Они говорят три недели.

— Я говорю скоро.

Огурцов посмотрел на меня.

— Ты плохой пациент.

— Знаю.

— Это не хорошо.

— Знаю, — повторил я.

Он достал кисет, начал крутить самокрутку — медленно, как делал всегда, когда думал о чём-то.

— Деревню взяли, — сказал он. — Дорогу перекрыли. Всё как планировали.

— Хорошо.

— Петров хорошо работал. На твоём месте, грубо говоря.

— Я видел, как он уходил на позицию.

— Видел кусок, — сказал Огурцов. — Потом — хорошо работал. Самостоятельно.

— Я знаю, что он умеет.

— Знаешь, — согласился Огурцов. — Но приятно слышать, да?

Я посмотрел на него.

— Приятно, — согласился я.

Он закурил. Выдохнул дым в сторону окна.

— Рудаков писал ещё один документ, — сказал он.

— Про что?

— Про деревню. Про тебя там. — Пауза. — И про ранение. Как командовал, пока несли.

— Он говорил.

— Говорил. Но ты не слышал, наверное — ты в тот момент не очень соображал.

— Соображал нормально, — сказал я.

— Не совсем нормально, — сказал Огурцов. — Ты мне дал три команды подряд, потом замолчал, потом снова три команды. Одна команда повторялась.

— Какая?

— «Петров прикрывает», — сказал Огурцов. — Три раза.

Я думал.

— Петров и правда прикрывал, — сказал я.

— Три раза не надо было повторять.

— Значит, не совсем нормально, — согласился я.

Огурцов докурил, бросил окурок за окно.

— Ларин.

— Да.

— Ты зуевские блокноты помнишь?

— Помню.

— Он там про Петрова написал — что недооценён?

— Написал.

— Я слышал краем тогда, — сказал Огурцов. — Правильно написал. — Пауза. — И про меня написал?

Я посмотрел на него.

— Написал, — сказал я. — Что надёжный. Что три засады и разведка — без официального упоминания. Что несправедливо.

Огурцов молчал.

— Он хороший был человек, — сказал он наконец. — Правильно смотрел.

— Правильно, — согласился я.

Огурцов встал.

— Три дня, говоришь?

— Три дня.

— Тогда увидимся, — сказал он. И ушёл.

На пятнадцатый день хирург осмотрел плечо.

— Хорошо заживает, — сказал он. — Ещё неделя.

— Три дня, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Неделя.

— Пять дней.

— Молодёжь, — сказал он себе под нос. — Четыре дня. И чтоб без рывков.

— Без рывков, — согласился я.

Я выписался на шестнадцатый день.

Плечо болело при резких движениях, правая рука слушалась на восемьдесят процентов. Для стрелкового оружия — достаточно. Для работы ножом — пока нет.

Сержант из Вязьмы лежал с незажившей ногой — ещё недели три, говорили.

— Выходишь? — спросил он.

— Выхожу.

— Добром тебе, — сказал он.

— И тебе, — сказал я.

Я шёл к выходу и думал: ещё пятнадцать дней до начала декабрьского контрнаступления. Времени — в обрез. Но достаточно, чтобы вернуться и подготовиться.

Белый потолок с трещиной остался позади.

Впереди было то, что я умел делать.

От автора: большое спасибо за внимание к книге. Если вам понравилось, очень прошу добавить автора в друзья. Заранее большое спасибо!

Глава 25

Рудаков встретил меня у штаба.

Смотрел на плечо — на то, как держу руку. Я держал нормально, чуть осторожнее обычного.

— Восемьдесят процентов, — сказал я, прежде чем он спросил.

— Этого мало.

— Этого достаточно, — сказал я. — Для того, что сейчас нужно.

Он смотрел на меня.

— Что сейчас нужно?

— Разведка и засады, — сказал я. — Не рукопашная.

Он думал секунду.

— Хорошо, — сказал он. — Но если хирург говорит лечь — ты ляжешь.

— Хирург говорит не делать рывков.

— Ларин.

— Рудаков.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое означало: разговор окончен, ты выиграл, это меня не радует.

— Иди к людям, — сказал он. — Соскучились.

Огурцов не сказал ничего. Просто кивнул, как кивают при виде чего-то ожидаемого.

Петров пожал руку — левую, потому что правая ещё не вполне. Крепко.

— Товарищ лейтенант, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Ещё не лейтенант.

— Пока, — сказал Петров. — Скоро будет.

Это была не лесть — просто констатация. Петров за шесть месяцев научился говорить именно то, что думает, без обиняков. Я ценил это в нём особо.

Харченко поздоровался кивком — как всегда, без лишнего. Сидел и смазывал пулемёт. Это было нормально. Харченко разговаривал с пулемётом чаще, чем с людьми, и пулемёт от этого работал лучше.

Деревянко сказал:

— Хорошо, что вернулся. Рудаков без тебя нервничал.

— Рудаков не нервничает, —