Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский

Я уже обходил артерию раньше, в верхней трети, где кальцинат лежал над ней тонким козырьком, и там удалось пройти в полумиллиметре от сосудистой стенки. Теперь я опустился ниже, к середине борозды, и здесь картина оказалась другой.

Кальцинат не просто лежал над артерией. Он охватил её. Известковая масса вросла в адвентицию сосуда с обеих сторон, образовав плотную муфту, которая намертво приварила артерию к окружающему миокарду. Под лезвием я чувствовал, как кальцинат переходит в живую ткань без какой-либо границы, как один слой перетекает в другой, и определить, где заканчивается камень и начинается сосудистая стенка, можно было только по упругости. Камень скрежетал и крошился. Живая ткань пружинила и подавалась.

Разница в тактильном ощущении составляла, может быть, двадцать граммов давления на квадратный миллиметр. Различить эти двадцать граммов через латекс перчатки, через рукоятку скальпеля, уставшими, задеревеневшими пальцами, после полутора часов непрерывной работы, мог далеко не каждый хирург. Я не был уверен, что могу я.

— Давление сорок восемь на двадцать четыре, — сказал Константин. — Пульс семьдесят, синусовая тахикардия с единичными политопными экстрасистолами. Диурез прекратился.

Диурез прекратился. Почки отключились. Организм Кемаль-паши перешёл в режим последнего рубежа, отдавая всю оставшуюся кровь мозгу и сердцу, бросая на произвол всё остальное. Запас времени, который и так измерялся минутами, сократился вдвое.

— Гурам, — сказал я, не поднимая глаз. — Крючки ровнее. Левый на полсантиметра к себе.

Гурам поправил. Поле обзора расширилось, и я увидел участок борозды, к которому подбирался. Пять на пять сантиметров живой анатомии, освещённой холодным светом артефактных ламп. В центре этого участка лежала артерия в кальцинатной муфте, и по обе стороны от неё проступал дрожащий розовый миокард, уже освобождённый от панциря, работающий. Артерия пульсировала. При каждом ударе сердца она набухала, расширялась на долю миллиметра, и кальцинатная муфта при этом скрипела.

Я остановился.

Положил скальпель на край стерильной салфетки, лежавшей на груди пациента, и выпрямил пальцы. Правая кисть за полтора часа превратилась в деревянный протез. Я разогнул каждый палец по отдельности, начиная с указательного, и почувствовал, как в суставах хрустнуло. Потом согнул их обратно. Сжал и разжал. Кровь побежала по спазмированным мышцам, и ладонь обожгло покалыванием, как при отходе наркоза от анестезии Бира.

Алексей Павлович за моим плечом перехватил паузу.

— Илья Григорьевич, — произнёс он тихо, так, чтобы его слышали только я и Гурам. — Мне видно сверху. Муфта охватывает артерию на протяжении двух сантиметров. Выше и ниже кальцинат отходит от стенки, там есть зазор. Если начнёте от краёв муфты к центру, с двух сторон одновременно, останется перемычка в четыре-пять миллиметров, которую можно будет скусить ножницами одним движением.

Я обдумал его слова. Алексей Павлович видел поле сверху, с другого ракурса, и его наблюдение было точным. Подходить к муфте в лоб, скоблить её по фронту, рискуя в любую секунду провалиться лезвием в просвет артерии, было самоубийством. А вот подточить её с флангов, ослабить, оставив тонкую перемычку, и потом снять эту перемычку одним контролируемым срезом, давало шанс.

— Хорошо, — сказал я. — Ножницы.

Сестра подала микрохирургические ножницы. Я поднял скальпель обратно и начал работать от нижнего края муфты, двигаясь вверх, к центру.

Кальцинат под лезвием стал плотнее. В этом участке известковые отложения пропитались фибрином из старых микрокровоизлияний, и получившийся конгломерат напоминал по твёрдости керамику. Скальпель скользил по поверхности, не углубляясь, и мне пришлось увеличить давление. Лезвие вошло в массу, и белая пыль посыпалась, но вместе с пылью выступила тёмная, венозная капля крови. Мелкий перфорантный сосуд, прошивавший кальцинат насквозь.

Я промокнул, подождал и продолжил.

От верхнего края муфты навстречу мне шла вторая борозда. Кальцинат между двумя бороздами становился тоньше с каждым миллиметром, и через полупрозрачную известковую плёнку я уже различал красноватый контур артерии. Она пульсировала в полумиллиметре от моего лезвия. Я чувствовал её пульсацию кончиком скальпеля, и каждый удар передавался в мои пальцы ритмичным толчком.

Перемычка. Четыре миллиметра кальцината между мной и артерией. Последний мост, который нужно обрушить.

Я отложил скальпель и взял ножницы.

Развёл бранши. Завёл нижнюю браншу под перемычку, нащупав зазор между кальцинатом и стенкой артерии. Зазор был тесным, и металл вошёл с лёгким сопротивлением, которое я чувствовал в подушечках большого и указательного пальцев. Верхняя бранша легла на перемычку сверху.

Я задержал дыхание.

В операционной было тихо. Шипение дыхательного мешка, капель в тазик, отдалённые голоса за дверью. Константин молчал, и его молчание означало, что цифры на манометре не изменились с последнего доклада. Гурам держал крючки обеими руками и не шевелился. Алексей Павлович стоял за моим левым плечом и тоже не дышал.

Сердце Кемаль-паши ударило. Артерия набухла, и перемычка сдвинулась вместе с ней на долю миллиметра. Я дождался диастолы, и когда артерия расслабилась и опала, я сжал бранши.

Ножницы хрустнули. Перемычка раскололась, и два фрагмента кальцинатной муфты разошлись, как створки раковины. Артерия обнажилась на всём протяжении борозды и на её стенке не было ни единой царапины.

Я выдохнул. Воздух вышел из лёгких тяжёлым толчком, и вместе с ним ушло напряжение, которое я копил последние десять минут. В пояснице стрельнуло так, что по позвоночнику прокатился электрический разряд, от крестца до затылка, и я непроизвольно выпрямился на полсантиметра.

— Артерия свободна, — сказал я. — Целая. Переходим на боковую стенку.

Алексей Павлович промокнул мне лоб, не дожидаясь просьбы. Марля была прохладной и от этого прикосновения я на секунду закрыл глаза.

Одну секунду. Больше позволить себе я не мог.

Я открыл глаза, наклонился обратно к операционному полю и поставил скальпель на край боковой стенки левого желудочка, где кальцинат был толще, грубее и покрыт бугристыми наростами, похожими на коралловые полипы. Первый надрез пошёл тяжело, лезвие вязло в плотной массе, и мне пришлось менять угол, заходя не сверху, а сбоку, подцепляя край кальцината и отслаивая его, как отслаивают кору с дерева.

Мир снова сузился до квадрата операционного поля. Боль в спине отступила на второй план. Я не чувствовал рук ниже локтей. Я чувствовал только кончик скальпеля, и этого было достаточно.

— Давление пятьдесят четыре на тридцать, — сказал Константин. — Стабильно. Экстрасистолы четыре в минуту. Ритм синусовый.

Стабильно. Впервые за всю операцию я услышал это слово, и где-то глубоко, шевельнулось чувство, которое лекарь в операционной не имеет права испытывать.

Надежда.

Я подавил её и продолжил работать.

Боковая стенка поддавалась легче. Кальцинат здесь был рыхлее, с кавернами, заполненными старым серозным выпотом, и