Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский

— Вы были правы с самого начала, — сказал Алексей Павлович. — С поезда.

Константин у экрана С-дуги откинулся на спинку стула, снял очки и протёр их полой рубашки. Руки у него мелко подрагивали.

— Распечатать кривую? — спросил он.

— Все тридцать секунд записи, — ответил я. — Крупным масштабом. И подпишите время, дату и параметры катетера.

Принтер загудел. Из щели поползла бумажная лента с кривой давления. Зубцы, пики, и плоские, ровные полки диастолического плато, похожие на ступени лестницы, ведущей в никуда.

Гурам стоял у монитора витальных функций и смотрел на зелёную кривую ЭКГ. Пульс Кемаль-паши: пятьдесят четыре удара, ритм синусовый. Давление: семьдесят восемь на пятьдесят два. Держится, но запас прочности остался минимальный.

— Извлекаем катетер, — сказал я. — Гурам, готовьте компрессию на место прокола. Алексей Павлович, соберите снимки и кривую.

Я извлёк катетер обратным ходом, вытянул интродьюсер, прижал марлевый тампон к месту пункции и надавил. Гурам тут же наложил поверх давящую повязку, и его пальцы работали быстро, без единого лишнего движения.

Кемаль-паша лежал на столе с закрытыми глазами. Он ни разу не пришёл в сознание за всё время процедуры. Дыхание у него было поверхностным, и вздувшийся от асцита живот поднимался и опускался с трудом.

Я посмотрел на часы.

Час сорок пять минут прошло с момента, когда Мустафа-бей дал нам два часа.

Алексей Павлович собрал в папку снимки КТ и бумажную ленту с кривой давления. Двадцать снимков и тридцать секунд записи, и в каждом снимке и каждой линии записи содержался ответ, который двенадцать лекарей искали восемь месяцев.

— Готово, — сказал Алексей Павлович.

Мы перевезли Кемаль-пашу обратно в палату. Медсёстры, просидевшие всю процедуру в углу, вышли вслед за каталкой молча, не глядя на нас. Одна из них, проходя мимо Гурама, что-то тихо сказала по-турецки. Гурам не ответил.

— Что она сказала? — спросил я в коридоре.

— Спросила, будет ли профессор в безопасности, — ответил Гурам. — Она имела в виду Мустафу-бея.

Я промолчал. Ответ на этот вопрос знал Керим-бей, который шёл за нами, и по тому, как неслышно ступали его мягкие туфли по мраморному полу, я понимал, что ответ будет не в пользу профессора.

* * *

Кабинет Мустафы-бея располагался на третьем этаже. Я толкнул дверь и вошёл первым. За мной Алексей Павлович с папкой, Гурам и Константин.

Мустафа-бей сидел за своим столом. Перед ним стоял стакан чая, к которому он не притронулся. Профессор сидел прямо, руки лежали на столешнице, и мундир с медалями был застёгнут на все пуговицы. Он ждал нас. Знал, что мы придём, и знал, с чем.

Я подошёл к столу и положил перед ним первый снимок КТ. Молча. Мустафа-бей опустил глаза.

На плёнке, в серых тонах рентгеновского изображения, сердце Кемаль-паши лежало в своём панцире. Белая полоса кальцината обхватывала миокард замкнутым кольцом, отчётливо, неопровержимо, так ярко, что для интерпретации не нужен был ни рентгенолог, ни магический сканер.

Я положил рядом второй снимок. Третий. Четвёртый. Серию из двадцати срезов, на каждом из которых панцирь обнимал сердце, и на каждом следующем срезе он был чуть толще, плотнее, и к пятнадцатому снимку даже неспециалист увидел бы, что сердце заковано в камень.

Поверх снимков Алексей Павлович развернул бумажную ленту с кривой давления. Зубцы и полки диастолического плато легли поперёк стола, как кардиограмма приговора.

Мустафа-бей смотрел на снимки.

Он смотрел долго, минуту, может быть, полторы. Пальцы его правой руки, лежавшей на столе, мелко подрагивали. Цвет его лица за эту минуту изменился дважды: сначала побледнел, потом приобрёл землистый, серый оттенок.

Профессор понимал, что он видит. И понимал, что это означает для него лично.

Он не сказал ни слова.

Керим-бей поднялся из кресла у окна.

Он двигался неторопливо. Подошёл к столу, взял верхний снимок КТ, поднёс к свету из окна и рассмотрел. Потом второй. Потом ленту с кривой давления, провёл по ней пальцем, задержавшись на горизонтальных полках диастолического плато.

Он положил снимки обратно на стол и повернулся ко мне.

— Илья Григорьевич, — произнёс он. — Его превосходительство Кемаль-паша доверяет вам. Я имел возможность сообщить в Стамбул о результатах вашей диагностики и о событиях сегодняшнего утра. Ответ я получил двадцать минут назад.

Он сделал паузу.

— Операцию по снятию кальцинированного панциря, — продолжил Керим-бей, — проведёте вы. С вашей командой. Местные хирурги будут ассистировать, если вы сочтёте нужным.

Константин за моей спиной шумно вдохнул.

— Состояние Кемаль-паши критическое, — Керим-бей перевёл взгляд на Гурама, потом на Алексея Павловича, и снова на меня. — Давление падает. Печень на грани. По оценке профессора Мустафы-бея, пациент не переживёт ближайшую ночь без вмешательства.

Мустафа-бей за столом кивнул. Подтверждение прогноза. Единственное, что осталось от его профессионального авторитета в этой комнате.

— Операция начнётся через час, — закончил Керим-бей. — Операционная на втором этаже подготовлена. Вам предоставят всё необходимое.

Час. Перикардэктомия через час. Декортикация сердца, снятие кальцинированного панциря с работающего миокарда, одна из самых сложных и опасных процедур в кардиохирургии. Вскрытие грудной клетки, обнажение перикарда, послойное отделение кальцинированной ткани от эпикарда, при том что каждый неосторожный надрез может вскрыть коронарную артерию или повредить стенку желудочка. Три-четыре часа работы под увеличением, на тончайших сосудах, при минимальном запасе крови, без возможности подключить аппарат искусственного кровообращения.

Я сделал это один раз в жизни. На симуляторе, в резиденции, перед операцией Ксении. Тогда я тренировался на модели, а реальная операция была на мозге, а не на перикарде. Сейчас передо мной стоял живой пациент, чьё сердце билось в известковой клетке, и времени на тренировку не было.

— Мне нужно вернуться в отель, — сказал я. — Предупредить жену и забрать некоторые вещи.

Керим-бей посмотрел на меня. Выражение его лица не изменилось, но я заметил, как чуть сдвинулась линия его бровей, в конфигурацию вежливого, несокрушимого отказа.

— Прошу прощения, эфенди, — произнёс он. — Но до тех пор, пока племянник Его Величества не придёт в себя после успешной операции, ни вы, ни ваши коллеги не покинете территорию госпиталя.

За дверью кабинета послышались шаги. Дверь приоткрылась, и в щели я увидел двух солдат в тёмной форме с медными пуговицами. Они встали по обе стороны от двери и замерли.

— Телефонная связь с внешним миром временно приостановлена, — добавил Керим-бей тем же ровным тоном. — Для всех, находящихся в госпитале. Это вопрос безопасности семьи Султана.

Константин открыл рот, и я видел, что он собирается сказать что-то возмущённое, от чего станет легче на душе и хуже в ситуации. Я качнул головой, едва заметно. Константин захлопнул рот.

Гурам