Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский

ровнее, физраствор делал своё дело, и объём циркулирующей крови медленно восполнялся. Пульс на запястье я чувствовал через подушечки пальцев: шестьдесят в минуту, ритмичный, слабого наполнения.

Внутри жёсткого панциря, невидимого для Искры, для ультразвука и для опыта профессора Мустафы, здоровое сердце продолжало биться. Оно стучало, и каждый удар отдавался в шейных венах парадоксальной волной, которую можно было увидеть без всякого прибора.

Нужно было только посмотреть.

— Гурам, — сказал я, — помогите мне перевезти пациента на первый этаж. — Алексей Павлович, найдите старшую сестру и попросите зондовый набор для катетеризации. Константин, вы работали с томографией? Мне нужен протокол с тонкими срезами, шаг один-два миллиметра, прицельно на перикард.

Константин кивнул так резко, что у него мотнулся воротник рубашки.

— Сделаю, — сказал он. — Пойду предупрежу томографию, пока вы везёте пациента.

Я подвинул каталку к койке.

— Поехали, — сказал я.

Глава 16

Лифт в госпитале был грузовой, рассчитанный на каталки и носилки, и мы с Гурамом вкатили в него Кемаль-пашу без труда. Двери закрылись, кабина поехала вниз, я считал пульс пациента: пятьдесят восемь ударов, наполнение слабое. Держится. Физраствор ещё работал, но запас времени таял.

Гурам стоял по другую сторону каталки и придерживал стойку капельницы. Лицо у него было сосредоточенным, глаза прищурены, и по тому, как он держал стойку, я видел, что в голове у него параллельно прокручивается та же мысль, что и у меня.

Два часа. Сто двадцать минут на КТ, на катетеризацию и на то, чтобы добыть доказательства, которые Мустафа-бей не сможет отмахнуть. Времени в обрез.

Двери лифта разъехались на первом этаже. Коридор отделения лучевой диагностики встретил нас кондиционированным холодом. Керим-бей шёл за нами в трёх шагах, и его присутствие за спиной ощущалось как постоянная, ровная тяжесть чужого внимания.

Константин ждал у двери кабинета КТ. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и вид у него был неважный: лоб блестел от пота, воротник рубашки расстёгнут.

— Илья Григорьевич, — сказал он вполголоса, когда мы подкатили каталку. — Проблема.

— Какая?

— Аппарат на калибровке. Рентгенолог говорит, трубка перегрелась, ждать три часа минимум.

Я посмотрел через стеклянную дверь кабинета.

За пультом сидел османский рентгенолог. Невысокий, полный мужчина в белом халате, с аккуратной бородкой. Перед ним светился экран с интерфейсом томографа. Аппарат стоял в центре зала, с открытым порталом гентри, и мне хватило одного взгляда на индикаторную панель, чтобы понять, что трубка не перегрета. Зелёный индикатор горел ровно, вентиляция работала в штатном режиме, и на дисплее светилась надпись, которую я прочитал без переводчика — латинские буквы, стандартный протокол аппарата: «SYSTEM READY».

Система готова.

Я перевёл взгляд на рентгенолога. Тот поймал мой взгляд через стекло, торопливо отвернулся к пульту и начал щёлкать клавишами с преувеличенной сосредоточенностью.

Страх. Я узнал его сразу. Рентгенолог боялся. Вспотевшая шея, суетливые пальцы по клавишам, взгляд, скользнувший мимо меня к Керим-бею и обратно. Этот человек получил звонок сверху, пока мы спускались в лифте.

— Калибровка, — повторил я вслух.

— Он очень извинялся, — Константин сморщился. — Кланялся, улыбался и объяснял на ломаном русском, что сожалеет о неудобствах.

Я повернулся к Гураму.

Он стоял рядом с каталкой, и я увидел, как у него медленно побелели кончики ушей. Гурам Автандилович знал, как выглядит саботаж.

— Гурам, — сказал я тихо. — Вы говорите по-турецки?

Гурам коротко кивнул.

— Я из Тифлиса, — ответил он. — Половина моих пациентов, это турки из приграничных вилайетов.

— Тогда объясните коллеге, что калибровка завершена, трубка работает, и если он не запустит аппарат в ближайшие две минуты, я попрошу Керим-бея позвонить в канцелярию Султана и сообщить, что единственный томограф в госпитале вышел из строя именно тогда, когда племянник Его Величества нуждался в экстренном обследовании.

Гурам посмотрел на меня. Потом на Керим-бея за моей спиной.

— С удовольствием, — произнёс он.

Он вошёл в кабинет и прикрыл за собой дверь. Через стекло я видел, как Гурам подошёл к рентгенологу, наклонился к его уху и заговорил. Лицо у Гурама при этом сохраняло выражение абсолютной доброжелательности. Рентгенолог слушал, и по мере того как Гурам говорил, цвет его лица менялся от оливкового к серовато-белому.

Через минуту рентгенолог молча поднялся из-за пульта, обошёл Гурама и вышел в коридор. Проходя мимо меня, он не поднял глаз.

— Аппарат наш, — сказал Гурам, выглянув из кабинета. — Костя, садись за пульт.

Константин уже перешагивал порог.

Мы вкатили каталку в зал. Портал гентри стоял открытым, ложе томографа выдвинуто. Константин сел в кресло оператора и несколько секунд изучал экран, водя пальцем по строчкам турецкого интерфейса. Он щёлкнул мышью дважды, переключил язык на латиницу и откинулся.

— Стандартный, — сказал он. — Везде одинаковые. Шаг среза?

— Один миллиметр, — ответил я. — Прицельно на перикард. Окно «костное» и «мягкотканное». Обе серии.

— Понял.

Мы переложили Кемаль-пашу на ложе. Он весил так мало, что я поднял его почти один, руки ощутили почти каждое ребро, каждый позвонок, острый гребень подвздошной кости. Пятьдесят один килограмм при ста восьмидесяти двух сантиметрах роста. Скелет, обтянутый пергаментной кожей.

Гурам установил капельницу на кронштейн аппарата, проверил скорость инфузии и кивнул мне.

— Готов.

Константин запустил протокол. Ложе поехало в портал, и Кемаль-паша исчез в кольце сканера. Низким звуком загудела рентгеновская трубка, от которого чуть вибрировал пол под ногами. На мониторе перед Константином начали проступать срезы.

Я встал за его плечом.

Серые тени органов ложились на экран полоса за полосой: лёгочные поля, корни бронхов, тень позвоночника. Константин прокручивал срезы вниз, к сердцу, и я видел, как его пальцы на колёсике мыши замедлились.

Сердечная тень появилась на двенадцатом срезе. Миокард, тёмно-серый, с ровными границами камер. Межжелудочковая перегородка. Правый и левый желудочки, симметричные, нормального размера, без гипертрофии.

Здоровое сердце.

И вокруг него полоса.

Константин перестал дышать и на экран уставились два расширившихся зрачка, отражавших голубоватый свет монитора.

Полоса обвивала сердце замкнутым кольцом. Ярко-белая на фоне серых тканей, плотная, толщиной в три-четыре миллиметра. Кальцинированный перикард. Известковый панцирь, намертво сросшийся с эпикардом и сжимавший миокард со всех сторон.

На «костном» окне полоса сияла так же ярко, как рёбра и грудина, и именно поэтому её не замечали. Она сливалась с костными структурами, маскировалась под артефакт, и рентгенолог, просматривавший срезы в обычном режиме, видел кости, рёбра и тонкое белое кольцо между ними, списанное на шум.

Если не знать, что искать, увидеть невозможно.

Если знать, то пропустить невозможно.

— Мать честная, — прошептал Константин.

Гурам обошёл пульт и посмотрел на экран из-за моего плеча. Я почувствовал, как его рука легла мне на плечо и