Чужие петлицы - Роман Тард

— Идите, лейтенант. Отдыхайте. Вас известят.

И Воронин вышел, точно зная одно: его взвесили. А каков итог — этот человек не покажет до самого срока.

Каков вышел итог, он, выходя, не знал — и по старой привычке битого человека готовил себя к худшему, чтобы не разбиться потом о несбывшееся лучшее. Ждать он умел. За две жизни научился.

В коридоре, ожидая Кольцова, он завернул не туда и оказался у приоткрытой двери узла связи — тесной комнаты, набитой аппаратурой, где стрекотали ключи и попискивал эфир. За одним из аппаратов сидела молоденькая радистка — тёмная коса, прямая, как струна, спина телеграфистки, — и, склонившись к ключу, быстро, чисто, безошибочно отбивала морзянку. Пальцы её летали, выстукивая ритм, и в этом ритме была та же собранная, ладная точность, что и во всей её фигуре.

Она подняла на мгновение глаза — тёмно-карие, внимательные, без тени кокетства, — скользнула по чужому лейтенанту коротким оценивающим взглядом и снова склонилась к работе.

— Посторонним сюда нельзя, товарищ лейтенант, — сказала она, не отрываясь от ключа, ровным низковатым голосом, в котором сквозила сухая, спокойная ирония. — Заблудились? Узел связи. Вам, надо думать, на выход. Прямо и налево.

— Виноват, — сказал Воронин. — И вправду заблудился.

— Бывает. — Пальцы её на миг замерли, потом снова застучали. — С Лубянки всем поначалу некуда выйти. Привыкается.

— А вы, гляжу, не из пугливых, — заметила она вдруг, не поднимая глаз от ключа, и в голосе мелькнула тень любопытства. — Иные отсюда выходят на ватных ногах, белые. А вы держитесь ровно. Редкость.

— Привычка, — сказал Воронин.

— К Лубянке привычка? — Тёмные глаза на миг оторвались от аппарата, скользнули по нему — уже не служебно, а с живым, цепким интересом. — Чудно. Ну, идите, товарищ лейтенант. И не теряйтесь больше — тут не место плутать.

— А звать вас как? — отчего-то медля уходить, спросил он. — На случай, если ещё заблужусь.

— Незачем вам, — ровно ответила она, и пальцы снова застучали, отбивая морзянку. — Разойдёмся — забудете. С Лубянки расходятся быстро и помнят недолго.

— Я не забуду, — сказал Воронин и сам удивился, до чего серьёзно это вышло.

Она подняла на него глаза в третий раз — дольше, внимательнее, словно сверяя сказанное с лицом. И ничего не ответила. Только чуть дрогнул угол губ — не то усмешка, не то что-то ещё, — и она снова склонилась к ключу.

В этой короткой, на грани дозволенной дерзости беседе было столько спокойного достоинства и ума, что Воронин, уже шагнувший к выходу, задержался и поглядел на неё внимательнее. Обыкновенная как будто радистка, каких на войне тысячи, — и не обыкновенная: что-то в ней было от него самого — та же спокойная цепкость, та же привычка делать дело точно и не тратить слов попусту, тот же ум, упрятанный за сухой усмешкой. Ровня. Не по опыту — по складу. И это редкое, нечаянное ощущение родства кольнуло — и тут же забылось, заслонённое тем огромным, что решалось сейчас для него в кабинете за его спиной.

— Спасибо, — сказал он. — Прямо и налево.

— Не за что. — И, когда он уже выходил, добавила в спину, не оборачиваясь, тем же ровным эфирным голосом: — Удачи вам, товарищ лейтенант. Похоже, она вам понадобится.

Имени её он не знал. Запомнил другое: тёмная коса, прямая спина, летящие по ключу пальцы и сухая, не девичья, умная усмешка. Запомнил — и пошёл дальше, прямо и налево, на выход, в воюющий, затемнённый, ощетинившийся аэростатами город, навстречу тому, что Судоплатов вот-вот решит про него в тишине своего непримечательного кабинета.

У выхода его нагнал Кольцов — будто и не уходил никуда. Поглядел на Воронина с привычной своей мягкой, прощупывающей усмешкой, поправил манжету.

— Ну как, Сергей Иванович? Живы? — И, не дожидаясь ответа, сам же и ответил: — Живы, вижу. И, сдаётся мне, не зря съездили. Он вас не выгнал — а это, поверьте, уже немало. Он редко кого не выгоняет. — Кольцов чуть понизил голос. — Я ведь почему за вас держусь, лейтенант. Толковых нынче мало, а таких, как вы, — и вовсе по пальцам. Так что не подведите меня. Я на вас, можно сказать, ставлю.

И в этом «ставлю» была не угроза даже, а кое-что похуже: он, Воронин, теперь не сам по себе. За него поручились, в него вложились, и спрос отныне будет двойной. Наверху ведь не только возносят. Наверху и держат крепче, и падают оттуда больнее.

— Не подведу, товарищ Кольцов, — сказал он. — Своё дело я знаю.

— Знаю, что знаете, — отозвался тот. — На том и стоим.

Дорога, на которую он встал ещё весной, по капле добывая чужое доверие, вела теперь именно сюда — в самую сердцевину того дела, ради которого, может статься, его и закинуло в этот страшный год.

Где-то в темноте опять завыла сирена воздушной тревоги. Воронин поднял воротник и шагнул в затемнённую, ощетинившуюся аэростатами ночь. Вспомнилось сказанное радисткой на узле связи: «Удачи вам, товарищ лейтенант. Похоже, она вам понадобится».

Глава 19

«Особое назначение»

Известили его в последних числах августа — буднично, без торжества, как и всё в этом ведомстве.

Лейтенанта Рябова зачисляли в часть особого назначения — в войска Особой группы при наркоме внутренних дел, ту самую, что собирали под рукой Судоплатова для работы, которой обычная армия не делала: для разведки, диверсий, связи с подпольем глубоко в немецком тылу. Воронин выслушал предписание и не дрогнул лицом, хотя внутри у него что-то отозвалось туго, как отзывается долгожданное. Вот оно. То, к чему его несло через всю эту войну, чего он ждал, не зная названия, и что наконец сбылось. Подразделение, где его странные, ни на чей не похожие навыки были не уликой, не поводом для подозрений, а ровно тем, что нужно. Где человека ценили не за чистую анкету, а за то, что он умеет в тылу у врага.

Он понимал и большее, чего не понимали оформлявшие его командиры. Понимал, во что вырастет эта Особая группа: что к октябрю её развернут в бригаду — ту самую, чьё будущее имя жгло ему язык, но которое произносить было ещё рано, не настало; что из