Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

другие взгляды, вещи и уж тем более «на всякий случай». Сколько в России миллионов населения недосчитались из-за расстрелов? Это ведь не только сами убитые и не рожденные ими дети! Это и уехавшие от греха подальше эмигранты, и не рискнувшие в таком ужасе заводить потомство пары, и даже вроде бы совсем посторонние люди, погибшие только потому, что пущенные в расход инженер не создал необходимое изделие, а врач не придумал нового способа лечения. Людей, хоть они и дурные, и сволочи, и хоть какие, надо беречь. А то получится парадокс: нас что в начале XXI века, что сейчас, примерно одинаково, миллионов сто сорок-сто шестьдесят. Причем году так в 1913 подданных Российской империи — каждый десятый житель мира, а через сто лет граждан России — всего лишь каждый пятидесятый.

Утром, когда мы собрались в обратную дорогу, я напоследок ожег взглядом беспечного Щуся, он сразу построжел и подобрался:

— Не сумуй, Батьку, все буде добре. А то, може, залышытеся? Он, небо яке, буран буде!

— До Покровского успеем, там переждем.

Белаш скептически хмыкнул, но спорить не стал.

Ехали молча — Белаш в думах, Голик с красными от недосыпа глазами дремал в седле, и только жизнерадостный Лютый с хлопцами эскорта почти сразу за околицей затянули «Гей на гори тай женци жнуть».

Под протяжную мелодию я крутил в голове мысли — а все ли мы правильно делаем с коммунами? Хорошо, что поначалу у людей резко скакнул уровень жизни, но реквизированные внешние ресурсы когда-нибудь кончатся и что тогда? Отбирать у владельцев последки? Да, каждому оставляли по две пары лошадей, две-три, а если семья большая, то и четыре коровы, а еще плуг, сеялку, буккер, косилку, веялку…

Вроде бы много, особенно по меркам Центральной России, а поделить — на каждого с воробьиный чих придется, проедим за неделю. К тому же хватало тех, кто побоялся идти в товарищества и теперь изо всех сил завидовал. Эта публика никак не могла расстаться с идеей «все отнять (в том числе и у коммун) и поделить», а потом продать инвентарь в те же товарищества. Можно представить, как эти хитрозадые озлобятся, если снова начать реквизиции.

А еще надо усиливать руководство коммун, но тут как со Щусем — решительности навалом, особенно у солдат-фронтовиков, а вот понимания и знаний куда меньше. Образованных специалистов вроде Карпинского совсем мало, а уж надежных среди них и вовсе по пальцам пересчитать можно.

В конце концов, я плюнул и выбросил эти мысли из головы — даже если предположить, что мы найдем и ветеринаров с агрономами, и руководителей, то через полгода тут тряханет так, что о коммунах придется позабыть. Ну, кроме тех, которые уйдут под крыло к немцам-колонистам.

Оторвавшись от созерцания гривы Серко и оглядевшись, я понял, что выкинуло меня из размышлений — хлопцы больше не пели. Сидор догнал меня и показал на небо:

— Здаеться, буран накрие.

И точно — горизонт затянула громадная, во все небо туча, она страшно, быстро и неумолимо наползала на белый свет и гасила день плотной молочной пеленой.

— Сбиться плотнее! — привстал на стременах Белаш. — Держаться друг друга, не терять!

Буран, хоть мы и ждали его и видели, обрушился внезапно.

Яростный ветер разогнался в ровной степи, поднял стены из снега, забил им глаза, рот, уши! Только что мы видели дорогу, склон к реке, дымки Покровского у самого окоема — и все пропало в белой взвеси, непрозрачной, как мутное стекло. Какая там дорога! Я с трудом различал уши Серко и руку Лютого, схватившего его под уздцы.

В белом мареве ветер трепал нас, как щепки, глушил крики и ржание, выл, ревел и давил все, что стояло у него на пути. Сшибал нас друг с другом и разносил в стороны, невидимый во мгле конь с всадником налетел на Серко, чуть не выбив меня из седла.

Дернулся посмотреть, кого там принесла метель, но конь уже отпрыгнул и скрылся за клубами снега, а когда я повернулся обратно, то не увидел руку Лютого.

Навалился страх, да такой, что похолодели руки и ноги, хотя при буране всегда теплеет, сердце ушло в пятки, и я малодушно заорал:

— Сидор! Люди!

Может, кто и ответил, но я слышал только рев и завывания ветра. Все смешалось, все поменялось местами, небо и земля, право и лево, все заполнил секущий наотмашь снег.

Буран злобствовал, превращал овраги в равнины, сдувал бугры, строил валы, тряс и вертел меня, душил ледяным удавом.

Сколько мы так мотались, не знаю, я только старался не выпускать гриву и поводья коня, да молился, чтобы он не упал. Мысль слезть и взять лошадь под уздцы я отбросил из страха упустить Серко, тогда точно конец.

Когда я совсем вымотался, вихри сбавили напор, а вверху прорезался кусочек вечернего неба. Еще полчаса, и ветер совсем затих, поднятый снег улегся на землю.

Рядом никого не было.

Только белые валы снега, редкие звезды на небе и секущая по ногам поземка.

Я слез с коня, сделал пару шагов одеревеневшими ногами:

— Ну и куда нам, Серко?

Он тихо ржанул, я спохватился и полез в седельную сумку, вытащил оттуда торбу с овсом и одел коню на морду. Серко довольно захрупал, а я соображал, как же нам выбираться.

Замело так, что не понятно, где овраг, где бугор, где балка, где дорога… В отчаянии задрал голову вверх и там, среди звезд, разглядел ковш Большой Медведицы, а следом и Полярную звезду. Повеселев, вспомнил карту — Покровское и железная дорога на восток от Великомихайловки, значит, надо двигаться, имея север справа. Рано или поздно я упрусь или в жилье, или в чугунку.

Если ее не занесло нахрен.

Взяв Серко под уздцы, я потянул его за собой, вознося хвалу собственной предусмотрительности — теплая бекеша и суконные шаровары спасали от холода, а вот без башлыка в буране пришлось худо.

Кое-как выбрались на относительно твердую поверхность, где ноги не проваливались по колено. Я разметал снег кончиком сапога и возрадовался — колея!

Дорогу то и дело пересекали высокие снежные переметы, после которых снова приходилось отыскивать направление. Садиться на уставшего Серко я не рисковал, но вскоре поземка совсем улеглась, в ночи задрожали неверные огоньки домов, а потом вдали свистнул паровоз.

Мечетная! Станция в Покровском!

Конь тоже почуял жилье, вскоре я уже различал первые хаты и даже влез в седло. Больше всего меня обрадовало даже