Огненный 1944 - Роман Смирнов

дырой: гнать на юго-запад, к Бухаресту, или поворачивать на север, в горы, отсекая немцу перевалы. Василевский стоял за юго-запад, Антонов — за перевалы, и они говорили уже минут двадцать, когда в дверь постучали.

Поскрёбышев вошёл, положил перед Сталиным лист и вышел, ничего не сказав, потому что говорить было незачем: он всегда знал, когда слова лишние.

Сталин прочёл. Лист был короткий, строк на десять, и половину занимал стандартный дипломатический зачин, который он пропустил. Существенное умещалось в двух предложениях. Правительство Соединённых Штатов извещает, что поставки по программе ленд-лиза Союзу Советских Социалистических Республик приостанавливаются с двенадцатого августа сего года. О сроках возобновления будет сообщено дополнительно.

Он перечитал ещё раз, медленно, ища между строк то, чего там не было. Причины не указывались. Условий не выдвигалось. Претензий не предъявлялось. Ни слова о Румынии, ни слова о Балканах, ни слова о чём бы то ни было. Приостанавливаются. О сроках сообщат.

— Товарищ Сталин? — сказал Василевский.

Сталин положил лист на стол лицом вниз и некоторое время молчал.

Он думал не о том, что теперь будет с алюминием и порохом. Это он посчитает потом, и посчитает точно. Он думал о том, как это сделано, и в том, как это сделано, было больше смысла, чем в самом факте.

Требование можно обсуждать. Ультиматум можно отвергнуть. Условие можно выполнить или не выполнить, и в обоих случаях ты остаёшься субъектом, с которым разговаривают. А здесь ему не сказали ничего. Ему сообщили о решении, как сообщают о погоде. Так поступают не с противником и не с партнёром. Так поступают с тем, чьё мнение не запрашивается.

И это было точно рассчитано. Скажи они «мы обеспокоены вашим продвижением на Балканы» — он бы ответил, и завязался бы разговор, а всякий разговор есть признание равенства. А на «приостанавливаются» отвечать нечего. Можно только спросить: почему? И тогда ты уже проситель.

— Что-нибудь случилось, товарищ Сталин?

— Случилось, — сказал он и подвинул лист Василевскому. — Читайте вслух. Пусть все слышат.

Василевский прочёл. В кабинете стало очень тихо.

— Причин нет, — сказал Молотов после паузы.

— Причин нет, Вячеслав Михайлович. И это и есть причина. — Он сел, положил ладони на стол.

— Давайте считать. Товарищ Василевский, что мы теряем, если кран закрыт совсем и навсегда?

Василевский ответил не сразу — он привык не говорить, пока не уверен.

— Немедленно — почти ничего. Всё, что нужно для текущей операции, уже на складах и в войсках, тут запаса на два-три месяца. Дальше начнёт сказываться, и по разным статьям по-разному. Тяжелее всего — там, где мы возим и где мы летаем: чужие машины держат подвоз, а чем дальше уходят войска, тем длиннее плечо; и по металлу для авиации у нас запаса нет вовсе. Есть номенклатура, которую мы не делаем сами совсем, — порох иных сортов, взрывчатка. Это не считанные склады, это то, чего просто не станет.

— Сроки, когда это станет больно?

— Плечо подвоза начнёт резать нас через месяц-полтора. Остальное — к зиме, если не сократим расход. — Он помолчал. — Товарищ Сталин, я обязан сказать и другое. Мы не рухнем. Мы будем воевать медленнее и дороже. Каждая операция станет короче на плечо подвоза, каждая — дороже на снаряды, которых меньше. Это не катастрофа. Это гиря.

— Гиря, — повторил Сталин. — Хорошее слово. — Он посмотрел на карту, где стрелы уходили на юго-запад, к румынской долине, и на север, к перевалам.

Вот теперь стало понятно, зачем это сделано именно сейчас. Не в прошлом году, когда мы стояли. Не в мае, когда мы копили. А в тот день, когда наши танки вышли в чистое поле и пошли туда, куда никто не рассчитывал, что они дойдут так быстро.

Им не нужно, чтобы мы проиграли. Им нужно, чтобы мы шли медленнее. Чтобы к тому дню, когда всё будет решаться, мы стояли не там, где могли бы стоять, а на двести вёрст восточнее.

— Товарищ Молотов. Отвечать будем?

Молотов снял очки.

— Отвечать не на что. Нам не задали вопроса и не выдвинули требования. Всякий наш ответ будет либо просьбой, либо жалобой, а ни то, ни другое нам не идёт. — Он протёр стёкла. — Я бы предложил ответить в той же манере. Подтвердить получение. Одной строкой. Без единого прилагательного.

— «Извещение получено», — сказал Сталин.

— Именно. И всё.

— Хорошо. Так и сделайте. — Он повернулся к Берии. — А вы мне выясните, что за этим стоит. Не догадки, а факты: чьё решение, кто готовил, кого спрашивали. И второе. Мне нужно знать, что в эти же дни происходит по линии Даллеса. Я хочу видеть, совпадают ли даты.

— Понял, товарищ Сталин.

Он снова прошёлся по кабинету. Странная вещь: злости не было. Была ясность, холодная и почти приятная, как бывает, когда долго вглядываешься в мутное и вдруг видишь дно.

Три года он подозревал, что за океаном ведут двойную игру. Полгода он знал это по донесениям. А теперь ему это показали открыто и без объяснений, и в этом жесте было больше информации, чем во всех сводках Берии: они больше не считают нужным притворяться. Значит, они уверены. Значит, у них есть основания быть уверенными — то ли договорённость с немцем зашла дальше, чем мы думаем, то ли они полагают, что мы без них не вытянем.

Второе он им ещё покажет. А первое надо выяснять.

— Товарищи, — сказал он, возвращаясь к столу. — Отложим это. Бумага никуда не денется, и разговор о ней у нас впереди долгий. Сейчас докладывайте дальше по операции. Александр Михайлович, вы остановились на том, что идти надо на юго-запад.

Василевский посмотрел на него внимательно — так, как смотрят, когда хотят убедиться, что человек в порядке.

— На юго-запад, товарищ Сталин.

— Обоснуйте.

И Василевский стал обосновывать, и разговор пошёл дальше. Следующий час говорили о перевалах, о плече подвоза, о том, сколько горючего дойдёт до передовых бригад и на сколько суток его хватит. Решили идти на юго-запад, но не так глубоко, как хотел Василевский. Решили беречь моторесурс. Решили пересчитать нормы расхода боеприпасов на сентябрь.

Глава 31

Берия приехал сам, в третьем часу. Он не звонил вперёд: просто в чёрное окно вдвинулись погашенные фары, машина стала у крыльца, и через минуту он был в комнате, в сыром от ночного тумана плаще, с папкой под мышкой. Положил папку на стол, не садясь. Пенсне запотело с холода, он снял его, протёр, и без стёкол лицо у него было на миг голое, стариковское, какого он никому не показывал.

— Одна страница,