Федька Волчок 3 - Юрий Лермонтович Шиляев

Глава 21

Вроде бы всего один шаг, но он мне показался длинным, как жизнь. Мир не схлопнулся, не взорвался, не распался на атомы. Я, кстати, тоже. Просто показалось, что мир вывернулся наизнанку — степь и небо поменялись местами, растянулись, наплевав на перспективу. Как будто кто-то взял мокрую ткань, выжал её как следует, и растянул за углы.

На миг я перестал чувствовать тело, стал звуком, но — всего на миг. Потом жар, потом обжигающий холод, и… я снова на твердой земле, рядом ушлый монах. Джалама смотрел на меня все так же бесстрастно. Мелькнула мысль, что это не бесстрастность, это — равнодушие.

Ноги перестали держать, я рухнул на колени. Пальцы по-прежнему сжимали пистолет, но оружие стало ледяным, почти примерзло к коже. Я поднял голову. Джалfма сидел, поджав ноги калачиком.

— Когда проходишь через ворота тех, кто был до нас, нельзя стразу стоять на ногах. Надо, чтобы из мир тебя принял, — и он, достав из складок оранжевого одеяния маленькую глиняную бутылочку, выдернул из горлышка пробку и протянул мне. — Только один глоток, больше нельзя. Сделаешь два — уйдешь далеко вперед. Сделаешь три глотка, тебя больше не найдут люди. И сам себя не найдешь. На дороге много таких, которые и здесь, и не здесь.

— Обожаю ваши буддийские объяснения, — проворчал я.

С сомнением посмотрел на глиняную бутылочку, но все-таки сделал глоток. Горло обожгло, но послевкусие оказалось ожидаемым: травы, какие-то из них я знал, ту же душицу, например, а какие-то были незнакомы. Но все это вместе составляло нереальный, насыщенный букет.

— Золотой корень, маралий корень. Красный корень, — прокомментировал монах. — Не только они, но они — основа. А так там много еще чего.

Я встал на ноги, поднял голову, огляделся. Неба как такового не было, вместо него — облако, ровное, как бумага, вросшее в горизонт.

В этой белесой мути только одно яркое пятно — оранжевое одеяние буддийского монаха. Он был спокоен так, будто мы прошли не через пространственную линзу, а перешагнули через сухой арык. Чаша для подаяний стояла перед ним и была полна — в ней до самых краев налита жидкость, черная, не отражающая света. Он поднял чашу к лицу, что-то прошептал над ней, выплеснул на землю. Если это выбеленное пространство можно назвать землей…

— Где мы? — спросил его.

Мой голос звучал глухо, будто я говорил сквозь вату. Монах ничего не ответил.

— Это дорога в Беловодье? Или это дорога в другое измерение? Параллельная реальность? — выдвигал я предположения одно за другим.

Джалама смотрел на меня все так же — холодным, ничего не выражающим взглядом.

— Не нужно говорить много слов, — наконец, вымолвил он. — Вы, не достигшие просветления, считаете, что чем больше слов вы скажете, то тем точнее объясните сущность явления. Вы просто запутываете сущность в лабиринте ничего не означающих слов.

Монах поднялся. Его одеяние в этом свете казалось кроваво-красным.

— Мы там, где время вернулось к своей сущности, — все-таки он снизошел до объяснения. — Пойдем, — и он указал рукой в сторону горизонта.

Я посмотрел туда. Не далеко, но у самого края пустоты, виднелась фанза. Низкая, с глинобитными стенами, с покатой крышей, которая тяжело нависала над стенами и будто прижимала строение к земле. Над крышей курился дымок, тянуло кизяком. В оконце мерцал огонек — живой и теплый.

Мы сделали всего один шаг и оказались возле двери.

— Это не наш мир, это мир между, — медленно произнес монах и впервые его голос дрогнул. — Но на самом деле это иллюзия. Все иллюзия.

— Но выйти-то мы сможем? — спросил его.

— Это зависит от тебя, — все так же бесстрастно ответил Джалама. — все дело в том, куда ты хочешь выйти… Или войти… Хочешь вернуться в свою прежнюю жизнь? — и он махнул рукой куда-то за мою спину.

Я оглянулся и обомлел: городской пейзаж, вечерний город, трамвай и я на остановке. Я — тот, каким был раньше, до попадания в тело умирающего мальчишки.

— Отсюда можно попасть в разные места и в разное время. Когда тело умирает возле входа на дорогу тех. Кто были до нас, его истинная сущность обретает другое рождение. Это с тобой случилось, — он протянул руку к двери, толкнул её. — Пойдем. Тот, кто построил фанзу, ждал нас. Он знал. Что ты упадешь с коня. Знал, что будешь здесь. И ты должен знать, что здесь у каждого порога своя цена.

Я не стал ему отвечать. Провел рукой по лицу, вытирая степную пыль, которая вдруг показалась мне единственно реальной в этом странном месте. Я сплюнул, крепче сжал рукоять револьвера, понимая, что он бесполезен — примерно как комар против урагана. Но с ним было спокойнее, я чувствовал себя уверенно.

В эту секунду дверь приоткрылась, протяжно скрипнуло старое дерево. На пороге показалась фигура в оранжевом одеянии. Лица я не видел, оно оставалось в тени, но рука, ухватившаяся за косяк, была бледна до синевы, кожа старческая, сухая, морщинистая, покрытая пигментными пятнами.

Старик произнес сухим, надтреснутым голосом:

— Входите, кан остывает. То, что тебе нужно лежит у меня уже давно, с того самого момента, как ты упал с коня.

Я замер. Давно? Я выехал из Чугучака, по моим представлениям, — всего с час назад…

Мы вошли в фанзу. Внутри стоял полумрак, но когда глаза привыкли к этому освещению, я огляделся. Как в обычном китайском доме, половину комнаты занимал кан, обмазанный желтой глиной. Одеял на нем не было, только соломенные циновки.

Старик прошел к кану, сел, и я смог рассмотреть его. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, но все еще узнаваемо. Передо мной сидел все тот же Джалама, только теперь постаревший лет на тридцать. Тот, что пришел со мной, был относительно молод, ему не больше сорока. И почему-то он даже не удивился, увидев свою постаревшую версию.

На кане, рядом со стариком, стоял низкий столик из черного дерева. На нем две чашки с присохшими ко дну чаинками. Рядом — плошка, на ней деревянные палочки для еды. И тут же сверток, перевязанный красной нитью. И — что меня поразило до дрожи — мой кулон, который спас мне жизнь. Только теперь это были не разбитые пулей осколки, а целый камень. Он жил своей жизнью, мерцая алым, оранжевым, фиолетовым.

— Садись,