Фантастика 2026-72 - Даниил Сергеевич Калинин

и ремесленные училища. А вскоре царь Фёдор думает обустроить Пандидактерион — получше немецких университетов. Только всё это я вам не потому говорю, чтобы вы Москву простили. Ничего хорошего в тех словах нет. Потому как помнят многое. Как Сашко рассказывал про великий Китай, про торговые выгоды с ним. А с прошлой свары с вами никаких товаров из Китая вовсе не идёт.

Черноруссы нахмурились.

— Ещё помнят три ваших каравана. В коих столько золота было, что по сей день это как сказку пересказывают. И многое, что царь Фёдор смог учинить — было чернорусским золотом оплачено. Очень хорошо об этом помнят.

— После того, как я на Москве остался, Россия много и тяжко воевала. Когда царь на Амур войско послал, и сил свободных было мало, и сам он вашу силу не понимал. Те рейтары Пульста, к вам посланные, шли больше для наведения порядка, нежели для войны…

— И ты нам новое привёл, — не удержался Артемий-Ивашка.

Олёша грустно улыбнулся.

— Нет, Иван Иванович. Про разгром Пульста царь три года назад узнал. Страна тогда уже в долгом мире жила. Сил скопилось немало — так что могло бы и настоящее войско прийти. Да, далеко и непросто — но с большими потерями и затратами оно дошло б. Я ж сказал: помнят о вашем золоте, о Китае помнят. И я уговорил царя прислать к вам вместо войска — царевича Петра.

— Да пошто⁈ — вскинулся Демид. — Зачем ты его сюда привел?

— Я думаю, так Сашко хотел бы.

На Большака страшно было смотреть. Кровь схлынула, никакой былой любви к никанцу вовсе не осталось.

— Это с чего ты так решил?

А Хун Бяо уже стопку листов в руках теребит.

— Вот. Вот тут Сашко про царевича Петра написал…

Демид медленно встал и двинулся на лекаря.

«Вскочить? На плечах повиснуть?» — всерьёз задумался старый атаман. Но Большак ничего не сделал. Просто навис над никанцем всей своей громадой.

— Это… он сам писал?

— Да, — тихо ответил Олёша. — Возьми.

Дёмка жадно вцепился в бумагу и стал стоя пожирать тесные строчки.

— Это он тебе оставил? Вроде наставления? — спросил сын Дурновский, не отрывая очей от букв.

— Нет, что ты! — улыбнулся лекарь. — Мне мнится, это он пометы для памяти делал. Да, уезжая из Москвы, — улыбка на его лице враз погасла. — Позабыл, видать. А я сберёг.

Каждый в светёлке приметил, как ревнивая тяжесть сошла с сердца Дёмки Дурнова. Большак отошёл поближе к лучине и принялся вгрызаться в строчки, писанные рукой отца.

— След, — окликнул Олёша старого знакомца по его детскому имени. — Это теперь твои бумаги. Я нарочно тебе их привёз… Но сейчас побудь с нами. Тут важна одна лишь запись. Про Петра.

И никанец принялся рассказывать историю почти из сказки. Про братьев от разных матерей и с разной судьбой. Только вот один брат ныне царь. Царь, спасённый благодаря воле Дурнова и умениям Олёши. И вокруг этого царя — вся родня его матери. А младшего брата от другой мамки, с дядьями, с немногими преданными боярами вовсе вытеснили из Кремля. Живёт он с родней в деревне, дичает. И невольно является угрозой для маленького царевича Ильи.

— «Пётр может сам стать источником новой смуты», — по памяти повторил Олёша записи Дурнова. Ожившие слова давно умершего человека.

Дёмка молчал, он вообще весь разговор, как не в себе был. Но старый атаман не из таковских. Он спервоначалу помрёт, а уж опосля размякнет.

— Ну, поняли мы! Трудности у вашего московского престола. Вот и решайте их сами! Столько способов, как от… «источника» избавиться! Но ты его к нам приволок. Пошто?

Сказал и сразу почуял тяжёлый взгляд Большака. Прикусил язык, но слова-воробьи уж разлетелись. А такой добрый Хун Бяо не стал никого жалеть.

— И впрямь… Пошто приволок… Может, потому что так бы сделал Сашко Дурной? Скольких людей он принимал к себе, выхаживал, выручал из плена? Демид, ты же помнишь, где всё детство провел твой брат Муртыги? И кто его оттуда вытащил. Индига, а сколько раз ты мне рассказывал о том, как сын Черной реки поступил с тобой, когда взял в плен?

С безмятежным лицом Олёша повернулся к Злому Деду.

— А ты, Иван Иванович, забыл ли, как злоумышлял против Дурнова? Как ставил засаду на Бурее-реке… и что после этого Сашко с тобой сделал? Забыл? А я вот помню, как из потрохов твоих пулю доставал, а рядом Сашко с красными от крови руками — спасал тебя, как мог. И ты мне говоришь «пошто приволок»?

Драконовский атаман скрипел оставшимися зубами, но молчал. Уел никанец. В самое больное ткнул, чёртов лекарь.

В светёлке повисла тягостная тишина. Черноруссы привыкли просто помнить и чтить сына Черной реки. То нетрудно, даже есть приятная светлая грусть. А тут Дурной, будто, вернулся — и поневоле приходится равнять себя с ним. Вот это неприятно.

— «Приволок», — скривившись выплюнул прицепившееся словечко Хун Бяо. — Вы думаете, это было так просто? Я всего лишь лекарь. Пусть и царский. В Верхе слову моему — грош цена. И там НИКТО не хотел, чтобы царевич ехал сюда. Ни Фёдор Алексеевич, ни сам Пётр. Многие бояре хотели послать сюда настоящее войско. О чём царю наушничали. Оно бы и пришло, да больно дорого это и сложно провернуть. Вот, пока медленная державная телега скрипела, я и вклинился. Как мог напоминал царю-батюшке слова дурновские. Про то, что силой Темноводье не примучить. Что после большой крови в итоге всё богдойцам достанется. Шептал про то, что Пётр даже в деревне остается наследником, а ежели его чином наградить, то станет он просто служилым человеком. Пусть и высшей степени. Шептал Василию Голицыну, что покуда в России один севастократор — Ромодановский — то и быть тому вторым человеком в царстве. А вот ежели севастократоров станет два или три… Голицын больно хотел оттеснить Ромодановского от трона. Шептал всем Милославским, что было бы здорово услать «чужого» царевича и всех Нарышкиных подальше от Кремля… И это было самым лёгким среди моих трудов. Милославские насели на царя со всех сторон… А я шептал дальше. Шептал Ромодановскому, как дорого выйдет провести большое войско через всю Сибирь. Потом шептал боярину Языкову из Казенного приказа о том, насколько дешевле будет послать всего один полк с царевичем-севастократором.