"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Дюпре на мгновение умолк, прокручивая в голове новую концепцию. Там, в его мире, проблему решали лобовой атакой — использованием дорогого, «вечного» материала. Я же предлагал обойти ее с фланга: заставить дешевый материал стать «почти вечным» с помощью химии.

— Изящно, — признал он. — И дьявольски практично.

На другом участке пути, когда наш авангард замер перед широкой, топкой низиной, заросшей камышом, Дюпре нашел новый повод для спора.

— Ваши «Бурлаки», месье генерал, здесь утонут, — констатировал он. — Во Фландрии, чтобы проложить дорогу через топи, мы строим сложные системы дамб и каналов, осушая землю. Это занимает годы, зато создает вечную дорогу.

— У нас нет годов, месье, — отрезал я, вновь отвлекаясь от боли. — Мой метод позволяет пройти болото за день. Мы не будем его осушать. Мы построим мост прямо поверх трясины.

— Мост? На такой почве сваи не удержатся!

— А нам не нужны сваи. Впереди инженерного батальона пойдут те, кто уложат на землю хворост и слой песка. За ними рабочие, по специальным направляющим, будут быстро укладывать заранее заготовленные секции гати из толстых, просмоленных бревен. Прошла колонна — секции так же быстро разбираются и везутся вперед. Для рек — понтоны. Ящики из дерева, обтянутые просмоленной тканью и покрытые моим «резиноидом». Легкие, как лодка, и прочные, как бочка.

Он снова замолчал. В его глазах шла работа мысли: он оценивал, взвешивал. Он предлагал классические, европейские решения — сложные, дорогие, требующие десятилетий. Я же, раз за разом, подсовывал ему «варварские» по своей сути, но предельно эффективные и быстрые альтернативы. Это была не просто дуэль инженеров, а столкновение двух промышленных философий: европейского совершенства против русского масштаба и скорости. Закончив объяснение, я едва не застонал — говорить было легче, чем дышать.

Ехавшие рядом Орлов и Дубов слушали наши споры с открытыми ртами. Для них, привыкших мыслить категориями сабель и пороха, наш разговор звучал как откровение из иного мира. Их командир, измученный до предела, прямо в седле, на ходу проектировал мосты, прокладывал дороги и изобретал машины.

Я же поймал себя на мысли, что Дюпре нельзя будет отпускать из России, слишком много он уже узнал. Поэтому теперь придется ему полюбить нашу необъятную. Какая злая ирония — хотел помочь, отвлечь от боли, а попал в ситуацию «невыездного».

К исходу шестого дня мир сжался до трех вещей: свинцового неба над головой, спины впереди идущей лошади и боли, ставшей неотъемлемой частью меня самого. Мы превратились в призраков. Люди не разговаривали, лошади шли, опустив головы, спотыкаясь на ровном месте. Корпус был на пределе.

Привал у безымянной степной речки стал короткой передышкой перед новым рывком. Речка оказалась гнилой — стоячая, затянутая ряской вода с запахом тины. Выбирать не приходилось. Спрыгивая с седел, люди валились на мокрую траву, не в силах сделать и шага; кто-то, зачерпнув шлемом мутную воду, жадно пил, не замечая ни вкуса, ни запаха.

Один из молодых драгун, едва успев сделать несколько глотков, согнулся пополам. Его тело выгнулось в жестоком, неконтролируемом спазме, и на глазах у всего отряда драгуна вывернуло наизнанку. Обыденная, уродливая изнанка походной жизни. Большинство измученных солдат отвернулись, кто-то сочувственно покачал головой, кто-то сплюнул, боясь подхватить заразу. Орлов подошел и по-отечески хлопнул парня по спине, помогая ему прокашляться.

И тут меня осенило. Внезапно все звуки — хрип драгуна, фырканье лошадей, тихий говор — отступили на задний план и смолкли. Боль, сверлившая спину, — исчезла. Усталость испарилась. Тревога за Игнатовское, за Алексея, за исход всей авантюры — все просто перестало существовать.

Мой мозг отсек лишнее. И в этот миг в голове сошлись все шестеренки. Теперь я знал, как заставить сдаться крымские крепости. Я придумал как взять Крым малой кровью.

Усталость с моего лица слетела. Резко повернувшись, я посмотрел на юг.

Орлов переглянулся с Дубовым; в глазах обоих читался один и тот же немой вопрос: «Свихнулся?». Дюпре же смотрел на меня с любопытством. Так смотрит врач, наблюдающий за симптомами редкой лихорадки.

На моих губах появилась безумная усмешка. Идея была гениальна. И настолько же чудовищна. Уже предвижу возмущение европейцев о моральной стороне применения такого оружия. Да, я вспомнил отличный вариант решения проблем малой кровью (хотя тут не о крови должна быть речь — в этом безумном случае).

Я вновь усмехнулся. Мои враги меня проклянут, наверное.

Глава 3

Пыльная маска на моем лице треснула в жуткой усмешке, когда давно онемевшие мышцы наконец ожили. Стоявший рядом Орлов отпрянул, его рука сама собой легла на эфес сабли. В глазах старого вояки, не такое видавшего, мелькнул неподдельный страх. Он метнул взгляд на Дубова, однако капитан преображенцев, кремень, а не человек, лишь плотнее сжал челюсти. Взгляд его сделался тяжелым, оценивающим — словно он прикидывал, хватит ли сил скрутить взбесившегося генерала. Даже Дюпре, наблюдавший за мной с любопытством естествоиспытателя, сделал едва заметный шаг назад. Для них все было ясно как Божий день: измученный семидневной скачкой генерал окончательно тронулся умом. Поехал кукухой. Сбрендил.

Но они и представить не могли, насколько я в тот миг был далек от безумия. Боль, рвавшая тело, отхлынула, стала далеким фоном; усталость испарилась, словно ее и не было. Игнатовское, враг, бешеная гонка — никуда не делось, однако теперь перед громадой задачи вырос простой путь к ее решению. Найденный мной ключ оказался универсальной отмычкой, способной отпереть сразу несколько дверей.

А спусковым крючком послужил мерзкий, животный звук — хрип молодого драгуна, которого выворачивало наизнанку от гнилой речной воды. Этот звук всколыхнув ил из «прошлой» жизни. В голове вспыхнула отчетливая картина из прошлого.

…Цех. Гудят станки, воздух пропитан запахом горячего металла. Я, молодой инженер без титулов и состояний (полгода как вуз закончил), до хрипоты спорю с Василь Петровичем, нашим инспектором по технике безопасности. Мерзкий, дотошный мужичок, нашедший призвание в том, чтобы отравлять жизнь другим. Он не особо искал нарушения — он их выдумывал, чтобы потом за скромный «откат» великодушно «закрыть глаза». И вот, когда он в очередной раз заблокировал запуск важного узла, ставя под угрозу весь квартальный план, мой приятель Лёха, такой же молодой сотрудник, правда — химик, шепнул мне на ухо фразу, ставшую в нашем кругу крылатой: «Пора прижучить Петровича по-научному».

Калечить его мы не хотели. Не изверги же мы. Из своей лаборатории