Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль

Уайтблад поправил галстук; когда он взглянул на Бенни, та отвела взгляд.

– Надеюсь на ваше сотрудничество, как человека, который подобрался к цукумогами ближе всех. В противном случае мы вынуждены будем инициировать «охоту на крота».

Она с ужасом наблюдала, как он растянул губы в улыбке – она была вежливой и совершенно жуткой. Ее бросило в дрожь – когда только зародилось подозрение о том, что он знает про Хёураки. Мысли хлынули потоком. Бенни сжала зубы.

Перегнувшись через ее плечо, Уайтблад повернул ручку и толкнул дверь от себя. В нее тотчас же вошла пара людей в форме. В коридоре мелькнула низкая блондинистая макушка. Бенни потерла шею, а затем лицо. Она уже не знала, что было настоящим, а что мерещилось ей. Двое в форме отстегнули Овечку и выпроводили наружу.

– Куда его?.. – сглотнув, спросила Бенни.

– Это важно?

– Да. Сама я… – она поморщилась от давящей боли в горле, – …я не знаю, где они.

Уайтблад вытащил из нагрудного кармана сигарету и закурил прямо в здании.

– Значит, разберитесь. Я дал вам предельно четкие указания.

«Черта с два», – подумала Бенни, но ничего не сказала. Вместо этого она выпрямилась, поправила одежду и вежливо склонила голову.

– Я могу идти?

– Мы найдем вас вечером. Вы отметите местоположение на карте. Пожалуйста, не тратьте время впустую и, заклинаю вас, ведите себя хорошо. Канйо-чан! Выпроводи леди наружу.

Никто не появился. Бенни вышла в коридор – он казался самым обычным. Она двинулась в случайную сторону и вскоре наткнулась на нужную дверь. Здание будто стремилось избавиться от нее как можно быстрее. Она отвечала ему взаимностью. Быстро пробежав по подземному этажу, она поднялась и выскочила на улицу, наконец позволив себе тихий всхлип.

Эйхо присел на край дивана. Якко нахмурился: даже не глядя на этого умника с пафосно перебинтованным плечом, он знал, что тот что-то задумал. Боже, ну почему они держат его за пятилетку?! Якко весь встрепенулся, сбрасывая с себя саван обиды, и подал голос:

– Чего тебе?

Эйхо неопределенно пожал плечами. Что, и сам не знаешь, паскудыш?! А чего тогда…

– Думаю, я хочу сказать, что сожалею о том, что… – Он осекся.

Якко ощущал, как тяжело слова выходят из него, будто он отдавал последние крохи кислорода. Однако помогать ему он не собирался. Много чести! Пусть сам и…

Эйхо подтянул сумку и уложил ее на колени: это была старая тряпичная торба невнятной формы. Он запустил внутрь руку. Отчего-то все эти использования рук остальными предметами казались ему такими театрально нарочитыми. Может, оттого, что свои он использовать не мог? Чего они все дразнятся, а?! Специально, да?!

Якко не заметил, как запыхтел. Дыхание его стало горячим – так было всегда, когда он заводился. Когда стрелка настроениеметра начинала свой путь от «спокойствия» к «злости». Сейчас она медленно миновала «раздражение». На каком этапе уже допустимо кусать людей?

Стрелка вдруг замерла. Эйхо вытащил на свет два квадратных конверта: в круглом отделении сзади виднелся цветной центр самой настоящей виниловой пластинки. С обложек смотрели блондинки-иностранки. Уголки были немного потертыми, но плотный картон держался туго. У Якко аж дыхание перехватило.

– Что… что это?!

– Прости меня.

Голос Эйхо окреп: их малыш становился совсем взрослым. Неловкие бессмысленные побеги от неудобной реальности остались где-то позади, теперь он был готов встретить чужое недовольство – да что там, недовольство всего мира – лицом к лицу! Якко усмехнулся. Наверное, он даже… гордился им? Где-то там, под тонной счастья от лицезрения пластинок. Настоящих пластинок.

– Это… мне? – Он немного сконфузился; тело изогнулось, и без того впалая грудь вогнулась еще сильнее. Эйхо неловко улыбнулся.

– Конечно. Никто больше не слушает такую пошлятину.

Якко засмеялся.

– Просто ни у кого больше нет такого тонкого вкуса.

Они немного помолчали. Эйхо поднял пластинки и повернулся к Якко, а после положил их на стол. Якко с сомнением взглянул на свои ладони. Да уж. Гладкие блестящие буквы вряд ли теперь ощупает, верно?

– Ты знаешь… – начал Эйхо, – я ведь мог бы попробовать их убрать.

Якко презрительно фыркнул:

– Чтоб я еще хоть раз доверил тебе управлять металлом рядом с моим драгоценным телом! Нет уж, давай я как-нибудь…

Эйхо протянул руку и опустил ладонь на его предплечье. Якко затравленно посмотрел на него.

– Слушай, мы ведь не можем вечно игнорировать эту неловкость. Она скоро станет отдельным человеком и начнет требовать зарплату.

Якко фыркнул. Эй, это он тут главный шутник! Что за кража его воздуха, а?!

Эйхо продолжил:

– Почему ты боишься?..

– Я ничего не боюсь, – отрезал Якко. – Я просто…

«Просто» что? В голову ничего не приходило. Может быть, он «просто» привык быть одиноким волком? Перед глазами всплыла трагическая картина заснеженного леса, где исхудавший зверь бредет в поисках пищи сквозь непроходимую чащу. Так, что ли? Или, может, он «просто» все еще обижен? С ним ведь поступили очень некрасиво, как вы знаете. «Просто» вопиюще несправедливо!

Правда была в том, что поступили справедливо. Эта мысль пустила корни в его утомленном мозгу. Все эти нехорошие люди, травившие его, не доверяющие ему, убившие его… имели на то свои причины. Думать об этом было чертовски больно.

Признавать еще больнее. Якко тяжело вздохнул. Рука Эйхо слегка сжала его предплечье: она была холодной, ощущалась довлеющим якорем, но в то же время будто держала его самого на плаву. Ну что за дурацкий дурак этот Эйхо! Якко повернул руки ладонями вверх и шмыгнул носом.

– Начни с мизинца. Это мой нелюбимый палец.

Эйхо улыбнулся как самый настоящий глупенький глупыш и склонил голову к его плечу.

Глава 2. Запястья, стянутые ремнями

06:37

Уайтблад потер щетину ладонью; дешевый крепкий кофе в походном раскладном стакане отдавал жженной пластмассой. Внутри фургона, где он и еще десяток человек теснились, было холодно: только их коллективные старания позволяли надышать хоть немного тепла. Всякий раз, когда кто-то открывал дверь, его сверлили два десятка глаз.

С этой чертовой страной никогда не знаешь точно – заледенеешь или поджаришься.

Будто работаешь в пустыне. Уайтбладу приходилось работать в пустыне. И во льдах. Под тонкой кромкой воды в открытом океане. Он никогда не жаловался. Это было не в его правилах, но, кроме того, было просто бесполезно. Бесконечные люди в черных костюмах, зажатые под пятой великой английской короны (да здравствует королева!), никогда не дочитывали до графы «потери». Их интересовали более приземленные «успехи» и иногда «статьи расходов» (если ты прикладывал чеки).