Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль

последним – Джа пришлось помочь ему волочить ноги. Никто не сказал ни слова, когда дверь захлопнулась. Все они – каждый – повалились где придется и провалились в тяжелый сон человека, настолько уставшего, что и снов-то не видишь.

Все, кроме самого Сэншу. Устроившись в кресле, он с усилием стянул с себя брючины. Его ноги дрожали – перенапрягшиеся мышцы отзывались жутким натяжением.

Это было ничем по сравнению с тем, что пережили остальные.

Пальцы двинулись по огрубевшей коже: потихоньку, по сантиметру, не торопясь, разминая каждую ложбинку, проходясь расслабляющим давлением по каждой мышце.

Затем – движение суставов. Наедине с собой, под симфонию дыхания членов семьи. Иногда, в моменты оглушающей тишины и слишком яркой реальности, когда завеса духовного мира будто сама собой приближалась к его ушам и колыхалась на июньском ветру, он думал: почему именно так? Почему так, а не иначе? Почему они смогли вернуть одного – но другого должны были потерять?

Сэншу поднял взгляд. Мир порой отвечал ему внезапным озарением, а порой – молчал, оставляя его в одиночестве искать ответы.

Новые ответы были крахом иллюзий. За темной ночью занимался рассвет, и им воспевались другие идеи: смирение и недеяние, невлияние на чужую волю, великое усилие – позволить другому реализоваться самому собой. В чужих ритмах жизни – торопливых или тягучих, звонких или приглушенных – была та истина, что он теперь исповедовал всем сердцем.

«Пожалуй, – подумал он на одну только секунду, – проходить сквозь боль и терять людей, быть отвергнутым и непонятым – это то, ради чего вообще стоит жить».

«Пожалуй, – ответил ему другой, внутренний Сэншу, податливый, уязвимый и честный, – то, что ты должен сделать, – это отказаться от всех своих лучших побуждений, всех собственных глубинных амбиций и позволить другим идти своим путем».

Сэншу улыбнулся. Тот внутренний Сэншу и еще тот далекий, что совершил множество самых ужасных ошибок, – те люди и вещи, что окружали его, что жили и дышали в своей неповторимой манере, – на каждого из них хватит его огромного сердца.

И если ценой иллюзий была боль, то ответом боли всегда будет любовь.

Письмо третье: цена свободы

Глава 1. Металлический сплав нервов

Когда Якко очнулся, зал показался ему ужасно уютным. Прекрасны были старенькие пыльные лампы, прекрасны – потертые столы и стулья. Мягчайшей периной его встретил родной диван. Милые сердцу вечно напряженные силуэты Джа и Эйхо шептались о чем-то в уголке. Какая прелесть. Ну прямо старшеклассники за школой делят на двоих один подобранный вишневый «Сакура».

– Доброе утро. – Сэншу появился из-за барной стойки и поставил перед Рофутонином высокий бокал; гора взбитых сливок угрожала начищенным краешкам бокала сойти настоящей лавиной. Сам Рофутонин выглядел понуро: плечи стали покатыми, а на сине-зеленой волне ткани, подбрасывающей белые брызги кружев, лежала тень его смрадной скорби. Он напоминал «Большую волну в Канагаве» под потертым заляпанным стеклом в каком-нибудь аутентично-европейском кафе. Не хватало только ракушек и фото с маленьким «Фордом» на дороге.

Рядом с ним тихонько щебетала Хёураки; Якко не слышал голоса, но видел, как ее губы двигаются, двигаются и двигаются. Бесконечная девчачья болтовня, необходимая для выживания стаек, в которые девчонки вечно сбивались. Бедный Рофутонин!

Ну, если он тоже мужчина, конечно. Бывали порой… сомнения.

– Доброе утро. А мне такой положен?

– Если потом вымоешь посуду. – Сэншу улыбнулся, опираясь на барную стойку. Его ноги выглядели… лучше, чем Якко их запомнил: даже колени сгибались правильно.

«Не очень-то и хотелось», – собирался сказать Якко, но только горько усмехнулся и поднял тяжелые ладони. Металл пронизывал кожу; он был разноцветным и переливался от глубокого морского до фиолетовых, похожих на бензиновые, разводов. Кожа вспухла и покраснела; его руки казались перчатками Микки Мауса – настолько большими они теперь были.

Сэншу покачал головой и с упорством олимпийца доковылял до его столика с бокалом поменьше.

– Такие мы забавные калеки, да? – Якко усмехнулся и поймал (не с первого раза) губами трубочку.

Коктейль оказался шоколадным и сильно отдавал душком дуба с карамелью. Сэншу было чему поучиться! С другой стороны, он хотя бы не забывал подать угощение всем. Якко скосил глаза на Джа.

– Кстати, об этом. – Сэншу отвлек его. – Мы думаем, тебе стоит посетить врача.

Якко изогнул бровь:

– Типа человеческого? Да он меня на опыты сдаст! Ты слышал, что эта иностранка сказала? Они нас пасут.

Сэншу вздохнул – его лицо смотрело на Якко «молодой девушкой со свечой»[15] – таинственной, но глубоко понимающей полуулыбкой. Будто видел Якко насквозь: все его тоненькие косточки, все душевные нитки, все крамольные мысли о том, что Джа дурачок. Казалось, он одновременно и прощал.

– К сожалению, я не могу отмотать это назад. – Сэншу кивнул на ладони Якко.

Тот пожал плечами:

– Я и без рук неплохо управляюсь. Особенно если кто-нибудь из вас почешет мне спину, когда прихватит. Хех.

Сэншу подался вперед, его голос стал на два тона ниже, и Якко неуютно поежился – будто в его пространство влетела оса.

– Но они ведь болят.

Якко уставился на него. Что это… что это за резкая смена отношения, а?! Это что тут такое началось?! Он подался назад, вжимаясь в диван. Шоколадная феерия осталась на столе; так близко и так далеко… Прямо как губы, которые не можешь поцеловать, мармеладные, в витрине магазина. Сэншу нависал над коктейлем немой угрозой, силясь заглянуть своими глубокими разноцветными глазами в поверхностные лужицы глаз Якко. Ну вот еще. Выдумали! Раньше что-то никому не было дела, что он…

Джа кивнул и отошел в сторону. Он прошел мимо Сэншу, остановившись лишь на мгновение, чтобы пожать Сэншу плечо.

– План Б, – только и сказал Сэншу и поднялся на дрожащие ноги. Якко тяжело вздохнул.

Бенни дождалась, пока дежурный покинет свой пост и закурит за крыльцом. Она подтянулась на поручнях, прикрыла за собой дверь и тихим шуршащим шагом прокралась по коридору. Несмотря на тепло там, снаружи, здесь всегда было как-то бесприютно. Она пробралась мимо просветительских плакатов, мимо стендов, откупающихся от случайных читателей ничего не значащей информацией, – туда, вперед, где вереница кабинетов заканчивалась поворотом и спуском по крутой темной лестнице. Она сбежала вниз по ступенькам, едва не оступившись.

На широкое коридорное пространство здесь полагалась всего пара ламп. Надо же, какие они тут экономные!

Полумрак был ей на руку: она прошмыгнула мимо открытой двери первого кабинета и прижалась к стене сразу за ней. За те дни, что она, изображая усердную работу, старательно подслушивала