Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль

перебрался через переезд, перекатился через рельсы и перебежал на другую сторону. Букими вальяжно расхаживал по крыше вагона и премерзко хохотал. Откуда вообще эти манеры? Мрачным пологом на него спустилось осознание: Букими, которого он когда-то знал, Букими, которого он теперь почти ненавидел, здесь не было.

Или как раз был?

– Что у вас? – Якко подпрыгнул, когда голос Джа достиг его ушей; он бросился к нему, прибывшему в одних штанах, и оттеснил его острым плечом, хаотично, испуганно, дергано – в лучших традициях марионеток с запутавшимися нитками.

– Тихо ты! Он же нас заметит!.. Ты что, голый?

Джа изогнул бровь, и в этом жесте было больше «и что?», чем в любых словах. Якко встал на носочки и взглянул ему за спину. Крысы плелись вразнобой, чумазые, сбитые, будто смазанные из одной большой и толстой крысы. Из черного пятна в форме крысы. Якко принялся было подбирать правильное слово, когда вдруг заметил голову в руках одного из мальчишек. Она щелкала челюстью; глаза покраснели, и зрачки разъехались к внешним уголкам глаз.

Это была Ренаи. Лицо Букими смотрело с этой неряшливой головы. Она вдруг щелкнула зубами – отчетливо и громко, и Якко отпрянул, на автопилоте закрываясь истерзанными металлом руками. Джа опустил тяжелую ладонь ему на плечо:

– Держись позади. Мы разберемся.

Якко открыл рот. Что? Что он сказал? Крысы протопотали мимо своими маленькими ножками. Вообще-то, не такими уж и маленькими – это были низкие, но вполне себе школьники своего типичного школьного роста. И все же мозг будто преуменьшал их, и глаз делал видимой вздыбленную на холке шерсть. Кто бы ни любил эту вещь – ту, которой они сообща являлись, – он был сущим безумцем.

Прямо как Букими.

– Эй, наверху! Я с тобой говорю, придурок! – Мощный бас Джа разлетелся по площадке. Его перебил стук капель по металлу. Букими развернулся со всей неуемной театральностью, будто он был стихоплетом, складывающим строчки нарочито длинные и нелепые. – Держи!

Джа дал знак, и Ми-чан, раскрутив голову за волосы, бросил ее прямо в Букими. Она ударилась в живот. Букими пошатнулся, но устоял на ногах и поймал ее. Перчатки оросились темной кровью, она быстро впиталась в белую ткань, отвоевывая территорию бордовому. Букими застыл на пару мгновений; его пустые глаза и изуродованное лицо не отражали ни единой мысли. Ни образа. Ни порыва.

– У тебя никого не осталось, – сказал Овечка. – Слезай и прими новый порядок.

– Новый порядок? – спросил Букими. Он смотрел на голову в руках – на голову со своим собственным лицом. Таким удачным. Совершенным. Точно сами боги, собравшись на консилиум, лепили его с лучших образцов искусства. Надо же. Надо же. Оно досталось такой идиотке. Сущей идиотке, можно даже сказать, двум половинам идиотки, потому что на целую идиотку она не тянула. В конце концов, у нее даже не было тела. Да. Без тела она не полная идиотка. Она круглая. Круглая идиотка с лицом, списанным с первых звучаний увертюр, вырезанных с картин – белым, ладным, круглым.

Таким, какое у него отобрали. Букими фыркнул.

Разве он разрешал?

Разве он разрешал отбирать?

Разве он разрешал оспаривать закон?

Букими опустился на колени. Голова уютно приткнулась между ними. Она продолжала открывать и закрывать свой поганый рот, портя такие недурные зубки. Дура. Набитая. Букими ощупью нашел карман, а в кармане нашел нож. Не самая удобная приблуда, но хоть не ножницы. Ножницы забавные – два ножа и два кольца. Прямо как они с круглой идиоткой! Два кольца, знающих, что такое разрушительное пламя.

Острие обвело щеку и подбородок; развернувшись, оно проделало ровную ложбинку до самых волос. Рот кричал, но без голосовых связок у него не было права голоса. Или просто голоса? Права точно не было. Букими подцепил край кожи, оттягивая его, быстро подрубил тонкий слой мяса. Еще. И еще. На щеке будет проще, нужно лишь немного попотеть.

Когда он поднялся на ноги, отшвырнув голову Ренаи прочь, на Овечку вновь взглянул красавец. Его лицо вернулось – он с силой прижал отрезанную половину лица к своему увечью. Ах, чем бы только закрепить? Не скотчем же терзать подобную красоту!

Рофутонин отшатнулся. Из горла Букими беспорядочно вырывался смех. Его манеры забыли знакомые способы. Букими весь обратился в сплошную сияющую случайность.

Якко толкнул Джа всем телом:

– Уводи отсюда Сэн-чана. Как хочешь тащи. Быстро.

Джа нахмурился:

– Что ты…

– Кретин, он себя вообще не контролирует! Как скоро, по-твоему, из него вместо оскорблений и позорных шуток вырвется искажение?

Джа весь подобрался. Он зашарил взглядом по вагону, на котором кривлялся Букими. Ему почудился сладковатый запах гнили – оттуда, откуда он пришел. Вдалеке послышались сирены.

Он бросился в обход. Якко покачал головой и нырнул под колеса. Ему пришлось поползти по шпалам – они болезненно врезались в живот прямо под ребрами. Он выкатился на другую сторону и, поднявшись, поплелся к остальным.

– Хватит на этом, – сказал Овечка. Его пальцы взмыли в воздух, точно пальцы пианиста перед решительным рывком к клавишам.

– Глупые маленькие зверьки склонны зарываться и забывать, кто их хозяин. – Букими усмехнулся одной половиной лица. Нижняя губа Ренаи то и дело отставала от его собственной. – Это ты моя игрушка, маленькая овечка. Такая же марионетка, как этот (он кивнул в пустоту) или этот (он ткнул в Якко). И если понадобится, я оставлю на твоем лице такую же метку.

Якко с трудом добрался до Эйхо; тот полусидел на земле возле до нелепого неуместной тележки и тяжело дышал. Якко без слов схватил его за воротник и потянул за собой.

– Какого черта? – Эйхо дернулся назад.

– Уходим! – Якко попытался рявкнуть, но вышел тявк чихуахуа. Его тело израсходовало даже резерв и не справлялось с обыденными задачами. Идти ровно. Придумывать остроумные подколки, чтобы заставить Эйхо заткнуться и делать, как сказали. Невоспитанный маленький…

Земля мелко затряслась. Капли перестали стучать его по макушке. Якко настороженно огляделся. Разошедшийся дождь отстукивал там, выше – по тонкой полупрозрачной стеклянной пелене. Якко едва ли мог бы сказать, кому принадлежал этот чистейший воздух, чьи силы пустили побеги первоцветов из-под спрессованного с пылью песка. От кислорода закружило голову. Якко попытался потереть глаза.

Он наблюдал, как грим кусками отстает от его лица. Как Джа и Сэншу за пределами пузыря отдаляются. Отлично. Хотя бы с ними все будет как надо.

– Это… – едва слышно произнес Эйхо. Якко опустился на землю рядом с ним.

– Искажение. Какое прекрасное.

Губы тронула улыбка. Маленькая фигура Овечки стояла там, впереди; из его рукавов и горловины,