Небудущее - Владимир Сергеевич Березин

Я посмотрел на его отца – тот сидел, прикрыв глаза, будто спал. Отец всегда был занят странными вещами, и Терехов никогда не спрашивал, зачем папа исчез на месяц или отчего сыну надо везти через весь город настоящего шамана с бубном. Как служба Архитектурного надзора была связана с этими чудесами, он знал не так много, а мне рассказывал ещё меньше.

Нас окружала тишина. Виноградная гроздь из многих городов, огромный улей из миллионов сот, который никогда не спит, будто растворился в морозной ночи. Будто нет ничего – ни тысяч ночных машин, ни холодного света в операционных, ни воя «скорой помощи», ни движения под землёй, ни плывущих в небе самолётов. Рядом, практически за забором, потрескивал зимний лес. Скрипели и тёрлись друг о друга сосны. Там, в отдалении, было кладбище академиков – это были другие академики, что занимались своими сельскохозяйственными науками в глуши, пока Москва не обступила их опытные поля. Сельскохозяйственные академики легли в землю между сосен, и это было странное кладбище, на которое редко кто забредал, а когда туда случайно выходила по тропинке влюблённая пара, то бежала со всех ног.

Всё спало: и лес, и мёртвые академики, и жучки под корой, и червяки в грунте.

Вокруг был мягкий снег, первый настоящий снегопад года.

Где-то в глубине Тимирязевского парка заухала ночная птица.

– Всё равно тревожно, – будто услышав мои мысли, сказал отец Терехова. Впрочем, никакого «будто» не было, я верил в то, что старик действительно слышал мысли, да и не только мысли.

– Чего боишься? – спросил Терехов-младший.

– Известно чего боюсь, – ответил старик. – Смерти боюсь. Вернее, опасаюсь.

Академик ушёл на кухню и зазвенел оттуда бутылками. Я тоже поднялся и в дверях услышал голос друга:

– Тогда я тоже опасаюсь. У нас служба известно какая – девки любят, форма красивая, а пожар начнётся, прям хоть увольняйся.

– У нас опасности разные, – отвечал ему отец. – Ты не забудь мне напомнить, я тебе расскажу смешную историю про прежнего хозяина этой дачи. Вернее, про бывшего хозяина мастерской. Тут, видишь, всё перестроено, а ведь на месте камина раньше была печь для отливки статуй.

– Целых статуй?

– Ну, маленьких статуй. Скульптор был минималист, не чета знаменитому соседу.

Действительно, рядом из-за забора выглядывала огромная голова Ленина, не пригодившаяся к какому-то памятнику.

В дачном посёлке, что замолк вокруг, казалось, все уснули. Никаких скульпторов здесь давно в помине не было, участки несколько раз поменяли своих хозяев, бо́льшая часть домов была отстроена заново, и причудливые башенки и островерхие крыши едва выглядывали из-за чрезвычайно высоких заборов.

Я ожидал, что новые хозяева будут веселиться каждую ночь по очереди, но нет – они оказались тихунами.

Давным-давно, полтора века назад, в фальшивом гроте неподалёку отсюда молодые революционеры навалились кучей-малой на своего товарища да и убили его из своих революционных соображений. Дело это потрясло всю Россию, стало сюжетом для нескольких романов, а начальство Сельскохозяйственной академии, чтобы стереть память о нём, велело сровнять грот с землёй.

Но земля не забывает ничего.

Терехов спросил отца, знает ли он это место.

– Конечно, – отвечал старик. – У земли особая память. Земля помнит кровь, что пролилась на неё.

Он знал, что говорил. Терехов рассказал мне историю отца – просто чтобы я сам не спросил что-нибудь лишнее. Терехов-старший много лет лежал под землёй, пока не очнулся от старых заклятий. Старик был колдуном, и сын не знал даже, сколько ему лет. Да и сам колдун затруднялся с ответом и говорил, что хоть и помнит каждый свой час, но ответ зависит от способа счёта, а их может быть множество.

Академик, как-то участвовавший в этом разговоре о возрасте, сказал, что тут действует закон, схожий с современной физикой, – померив в предмете что-то одно, ты не можешь одновременно измерить что-то другое.

Но главное было в том, что отец и сын нашли друг друга, нашли давно, а казалось, только вчера. Мне всегда казалось, что Терехов привык считать себя сиротой и, когда нашелся его отец, не переменил привычек. Если уж вырастешь сиротой, то тяжело впускать в свою жизнь незнакомца, да к тому же колдуна.

Ночь заканчивалась, но чувство тревоги не отпускало.

– А почему проезд тут называется Астрадамский? – спросил я невпопад.

– Разные есть мнения по этому поводу, – начал Терехов-старший. – Говорят, что из-за царской фермы. Но я был тут при Алексее Михалыче – никакой фермы тут не было.

– Ферма при Петре была.

– И при Петре не было. Глупости это всё. Амстрадам Предсказамус. На самом деле здесь жил колдун Остроган и…

И тут старик встрепенулся.

Он насторожился и через мгновение действительно услышал что-то. Это был крик, человеческий крик, однако не громче треснувшей в лесу ветки. Нормальный человек ничего бы не услышал, но старик был уж точно непрост, да и человек ли он был – непонятно.

Старик неожиданно легко выскочил из кресла-качалки и позвал хозяина дома.

Все быстро оделись и вышли, скрипнув задней калиткой, в черноту парка. Академик внимательно посмотрел на меня, но, видимо, решил, что и я не помешаю. Спокойное течение ночи нарушилось, и я с сожалением чувствовал, как исчезает дремота.

Мы шли по аллее всё быстрее и быстрее и наконец, ведомые стариком, сойдя с дорожки, побежали, проваливаясь по целине.

Свежие следы шин тянулись по просеке.

Мы скорее угадали, чем увидели, тело, лежащее чуть в стороне, под деревьями. Снег успел припорошить его, но, когда они подошли ближе, даже в сумраке стало видно, что человек лежит в тёмной кровавой луже.

Старик наклонился к телу:

– Это Земляникин.

– Земляникин? Ты его знаешь? – Терехов-младший спросил просто так, он был уверен, что отец знает всех.

– Точно, это он, – поддержал старика Академик. – Хранитель Музея Сельхозакадемии. Этот Земляникин даже заходил ко мне как-то…

Хранитель музея лежал на просеке, таращась в начинающее светлеть небо.

– Как ты думаешь, почему он здесь?

– Вероятно, он бежал к нам за помощью? Вдруг ему мог помочь только ты? – Терехов вопросительно посмотрел на отца.

– Я знал Земляникина давно, это был человек внимательный и аккуратный. Если бы он бежал ко мне, а у нас как-то были общие дела, то он прозвонил бы – даже на ходу. К тому же он побежал бы коротким путём, а не сюда, к аллее с выездом на Академическую улицу. Нет, он бежал не к нам, а от нас. Он бежал за кем-то. Или хотел догнать кого-то.

* * *

Мы смотрели на человека