Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

том, что мы знаем, как сварить его всегда одинаковым, и умеем доказать, что он честный. Вот этот голубой огонёк, счёт до грамма, тетрадь эта. Значит, идти надо не в казённую книгу за привилегией, а к имени. Пусть наш порошок будет один такой, при котором есть бумага с числами, есть проба светом и есть за него ручательство. Лемке и Салтыков варили и считали. Только мы на то способны. Кто делает не по нашей схеме, тот шарлатан. Не запрет, а доверие. За доверие в аптечном деле платят вернее, чем за любую привилегию.

Лемке слушал, и в глазах его понемногу разгоралось.

— Своё клеймо, стало быть. Как у мастеров серебряных. Проба!

— Проба, — согласился я. — Именно проба. Только сперва вылечим больного. Мёртвым доказательством никакое клеймо не подопрёшь.

— Это верно, — он поднялся, бережно завернул дорожную склянку в чистую тряпицу и подал мне. — Ох, Михаил Алексеевич… Тридцать лет я в этой конуре толку в ступке чужие лекарства. А на старости лет, гляди-ка, своё завёл. Вы уж больного своего не уроните. Очень мне охота дожить до нашего клейма.

Я спрятал обе склянки, большую и малую, и вышел от него в темноту, унося в одном кармане спасение для одного человека, а в другом, если всё сойдётся, спасение для другого.

* * *

К Антону Ртищеву я поехал в тот же вечер. Приступ заходил на поручика по расписанию, через день, и упустить его я не мог. Мне нужна была его кровь. И кровь для моего замысла годилась только на разгаре болезни, когда зараза в ней всего гуще.

Вдову я намеренно оставил напоследок. Время есть, меня к ней отвезут чуть позже. Всё успеваю. И самое главное — довезут меня быстро. И в этой скорости кроется вся моя затея.

Только так всё у меня удастся.

Ртищева я застал уже в ознобе.

— Салтыков… Поверить не могу, что мне приходится так часто с вами видеться, — процедил он сквозь дрожь. — Я последние дни лежал думал, до чего же всё-таки смехотворна судьба. Как же она с нами играет… Никогда бы не подумал, что после всего, что случилось, вы будете лечить меня и… — он осёкся. — А почему вы на этот раз с ножиком?

— Так надо. Не бойтесь, здоровью вашему я не угрожаю. Хоть и были у меня такие желания поначалу. Нынче поступим иначе, не как в прошлые разы. Сегодня я вас вылечу, слово даю. Но перед этим… Мне нужна ваша кровь. Немного, вот на эту склянку.

Он поглядел на меня как на помешанного.

— Кровь? Вы же сами запрещали пускать мне кровь! Сами кричали, что ланцет меня уморит!

— Пускать помногу — уморит. А взять малость на разгаре приступа — нет, — я присел к нему. — Слушайте внимательно, потому что дело странное. Помните, я говорил, что придавил вашу лихорадку, но не выжег до конца? Что она в вас ещё сидит и на большой дороге может подняться?

— Помню. Оттого и порошок ваш пью.

— Так вот. Хворь эту носит в себе сама кровь, не воздух и не дурной глаз, как думают многие. В крови живёт крохотное зерно, глазом не видать. В затишье оно прячется по укромным местам тела и тихо ждёт. А в приступе, вот в этот самый час, когда вас колотит, оно выходит в кровь всё разом, оттого и трясёт. Нынче кровь ваша полна им до краёв. И этим самым зерном я могу спасти другого человека, которому иначе не помочь ничем. Клин клином. Вашей болезнью — чужую.

Он долго молчал, дрожа под одеялом и глядя на меня лихорадочными глазами. Потом на сухих его губах проступила кривая усмешка.

— Стало быть, я на что-то сгодился. Ртищев-отсиделец на что-то сгодился, ха! — в голосе не было прежней злобы, была горькая насмешка над собой. — Кому кровь-то? Впрочем, молчите. Вы же не скажете.

— Не скажу. Человеку, который без неё умрёт. Довольно с вас?

Он замолчал, и я видел, как в нём борются двое. Один, прежний, дворянский, гордый, которому дать свою кровь на чужую нужду было унизительно, будто холопу. И другой, новый, что народился в нём за эти недели болезни, когда его, всесильного поручика, кормили с ложки и переворачивали, как дитя.

И произошло то, чего я ждал.

Второй пересилил.

— Довольно, — он выпростал из-под одеяла руку, худую, горячую. — Берите. Всё одно вы меня в седло ставите, так хоть отслужу чем могу, покуда лежу пластом. Режьте, Салтыков. Рука у вас твёрдая, я помню.

Я перетянул ему руку выше локтя, вскрыл вену над сгибом и нацедил в приготовленную склянку тёмной, горячей крови, ровно сколько было надо. Он глядел на это без страха, с любопытством даже, и, когда я перевязывал надрез, сказал тихо, уже без насмешки:

— Чудной вы человек. Врага лечите, из врага лекарство творите. У вас там, в Москве, все такие?

— Все, у кого ремесло вместо злопамятства, — я прижал склянку к груди, под сюртук, к самому теплу. Кровь остывает, а вместе с ней может погибнуть и малярийный плазмодий, который мне так нужен. А донести его я должен живым. — Спите, поручик. Скоро в седло.

Я оставил Ртищеву чистый хинин, а сам направился к оговоренному месту, где меня в очередной раз заберут в дом неизвестной дамы.

Ехать туда около получаса, но я заранее попросил извозчика поторопиться. И успели мы всего за десять минут.

Я спешил. Сильно спешил, иначе вся моя затея развалится. А это пока что единственный пришедший мне на ум способ, как можно спасти ту женщину.

На этот раз её слуги оказались куда менее осмотрительными. По дороге они переговаривались между собой, шёпотом.

И я услышал её фамилию. Только фамилию, без имени и отчества.

Веженская.

Вот только знание мне это ни к чему. Ведь никак манипулировать ей ради своей выгоды я и не думал.

Веженскую я застал у остывшего камина, под неизменной вуалью, и старуха-нянька крестила меня в спину, впуская внутрь.

— Решились? — спросил я с порога, не тратя слов.

— Решилась, — голос из-под вуали был тих и твёрд. — Вы одни со мной честны, вам и вручаю себя. Делайте.

Я заранее предупредил её о том, что пришло мне на ум. Передал ей письмо через Скопина. Это сэкономило время. Если я