Энтогенез-3 - Максим Олегович Дубровин

— На кол посадят? — поежился питерский полуинтеллигент.

Заметно оживившись, Сумкин покачал головой:

— Нет, конечно! Старик, ты забываешь, что мы не в какой-нибудь янычарской Турции, не в дикой Европе в гостях у Влада Цепеша. И даже не на родине, горячо любимой, времен Ивана Васильевича. Мы с тобой на территории культурнейшей страны, имеющей многотысячелетнюю историю. Здесь нет места всяким грубым варварским казням. К нам применят замечательную утонченную штуку под названием линчи.

— Это что еще такое?

Сумкин зевнул.

— Да ничего особенного, в сущности. «Казнь тысячи надрезов». Это когда постепенно с тела срезается, по кусочкам, все выступающее. Начинают с макушки, как правило. Потом брови, щеки, нос. Руки-ноги, по чуть-чуть. Затем…

— Слушай, Федор, хватит! — наконец вскипел Чижиков. — Так какого черта нам туда надо?

Шпунтик настороженно взглянул на хозяина и перевел недобрый взгляд на великого китаиста. Действительно, какого черта?

Сумкин с сожалением посмотрел на товарища по несчастью.

— А такого, старик, черта нам туда надо, что именно возле императорского дворца находится Посольский квартал. Его осаждают с прошлого года, но он держится. И наша задача — туда проникнуть, через баррикады пробраться к своим. Там американцы, французы, немцы, итальянцы, англичане, японцы. Настоящий Ноев ковчег… Но самое главное — наши русские моряки там, с двух броненосцев. В общем, с нашей колоритной внешностью, сам понимаешь, среди местных нам не затеряться.

А линчи отменят только через пять лет.

Котя сглотнул и машинально провел рукой по лицу.

— Тогда веди нас в этот чертов квартал скорее! Ты дорогу, надеюсь, знаешь?

Сумкин пожал плечами:

— Теоретически да. Другое дело, что все туристические маршруты, которые появятся через полвека, в нынешней ситуации не слишком пригодны. Но ты не волнуйся. Я на днях дивную книжку прочел. Автор — Иван Сусанин, «Как завести друзей».

— Сволочь ты, Федор, — скрипнув зубами, изрек Чижиков. — Шпунтик, видишь, какой дядя плохой? Таким быть не надо!

Шпунтик согласно шевельнул ушами.

Великий китаист, игнорируя порицание, снова прикурил и с наслаждением затянулся.

— Ну что, мой хвостатый друг, — тихим голосом обратился Чижиков к запрыгнувшему ему на руки коту. — Вперед, на поиски приключений и чудесного спасения?

Насчет этого предложения Шпунтик не возражал.

— Бросал бы ты, Федор Михайлович, смолить, как заведенный, — проворчал Чижиков, оглаживая кота. — Бери с меня пример. Второй месяц без табака!

— Нашел, чем хвастаться, — хмыкнул в ответ Сумкин.

Однако, сделав подряд несколько глубоких затяжек, решительно отправил окурок с моста в темноту. Красный росчерк мелькнул дугой и исчез.

Странная парочка с котом спустилась с моста и, крадучись, растаяла во мгле.

* * *

Душная тревожная ночь плыла над огромным городом. Тяжело и черно нависало небо над черепичными кровлями императорских дворцов, над толстыми стенами и высокими башнями, над особняками иностранных миссий, превращенных в казармы и штабы, над притихшими в беспокойном сне кварталами богачей и над лачугами бедноты.

Где-то возле угрюмой линии горизонта пылали подожженные армиями иноземцев и мятежников деревни — там багровыми пятнами виднелись зарева, набиравшие силу с каждым часом. Вскоре огни далеких пожарищ раскинулись на полнебосклона. Казалось, над Пекином шевелилась и кроваво вздрагивала гигантская пелена, готовая обрушиться на головы сотен тысяч людей и принести с собой нескончаемую череду событий — трагичных и страшных.

Юлия Остапенко

Новелла по мотивам серии «Тираны»

Храм на костях

Рим, 1502 год

Доменико Танзини относился к так называемым «белым святым». Это значило, что он был в высшей степени добродетелен, соблюдал аскезу, раздавал милостыню и очень хотел получить за это щедрое воздаяние. Родриго Борджиа, Господней милостью папа римский Александр VI, вполне мог понять это суетное желание — он и сам был подвержен тщеславию и относился к нему снисходительно. Беда была в том, что папа Александр вообще не любил «белых святых». То ли дело «красные» — посаженные на кол, побитые камнями, разорванные собаками, словом, принявшие мученическую смерть за веру, а потому не способные доставить в будущем никаких хлопот. С «белыми» всё обстояло хуже. Все они похвалялись, будто им удалось совершить чудо, на деле же две трети оказывались шарлатанами, а оставшуюся треть занимали блаженные и юродивые, на которых без слёз не взглянешь. Были ещё, правда, те, кто происходили из знатных семей и чьи родственники готовы были отсыпать в папскую казну немало золота, лишь бы заполучить в роду собственного святого. К таким Родриго Борджиа бывал вполне благосклонен.

Но, увы, у Доменико Танзини не было богатой родни. У него вообще ничего не было, кроме осла, старой поношенной рясы и верёвки, которой он эту рясу подпоясывал. Танзини был монахом-францисканцем, которых Родриго Борджиа не любил ещё сильнее, чем «белых святых», потому что своим нарочитым благочестием они невыгодно оттеняли его самого. Францисканец, наделавший столько шуму своей добродетелью, что его просят при жизни причислить к лику святых — ну как тут не рассердиться?

— Так он ещё даже не умер? — спросил Родриго, перебив бормотание Бурхарда. Бессменный папский секретарь, приземистый горбоносый человечек с козлиной бородкой, был незаменим во всём, что касалось папского делопроизводства, но его манера бубнить себе под нос сводила Родриго с ума.

— Никоим образом не умер, ваше святейшество. Живёт и здравствует, и сейчас, по последним сведениям, находится в Контильяно, где…

— И зачем же ты тратишь в таком случае моё время? — опять перебил секретаря Родриго, в раздражении откидываясь на спинку кресла. — Вы лучший из юристов Ватикана, вам ли не знать, что не может быть и речи о канонизации, пока претендент жив.

— Это не совсем так, ваше преосвященство. Я специально изучил этот вопрос и обнаружил несколько любопытных прецедентов. Святая Брунгильда была канонизирована в 1038 году, находясь на смертном одре, и…

— Этот Танзини на смертном одре? Нет? Обеспечь ему смертный одр, и тогда вернёмся к этому вопросу.

— Ваше святейшество, — голос Бурхарда, оставаясь всё таким же утомительно бубнящим, не дрогнул. Он единственный осмеливался спорить с папой — единственный, кроме его детей, конечно. — Прошу вас выслушать меня, прежде чем принимать окончательное решение. Смею заверить ваше святейшество, что…

— Да-да, — вздохнул Родриго, потерев переносицу. Прошлой ночью его возлюбленная Джулия Фарнезе проявила особую ретивость в постели, и сегодня он чувствовал себя немного помятым. Всё же годы берут своё. — Я понимаю. Он должен был совершить нечто