Альфонс - Дмитрий Лим

Неужели это моя новая реальность? Этот циничный, расчетливый, готовый на все подонок — это и есть я?

«Боже, Макс, что с тобой стало?» — пронеслось в голове. Но ответа не последовало, лишь появилась холодная уверенность в правильности выбранного пути. Я оглядывался на идущего позади меня Харуна, и в его лице, когда он изредка поднимал на меня взгляд, я видел лишь спокойствие.

Он был пешкой в моей игре, инструментом, который поможет мне достичь цели. И я знал, что как только он исполнит свою роль, его путь тоже закончится. Мне почти не оставляли выбора. Мои секреты, моя собственная жизнь — все это было на кону. И я был готов заплатить любую цену, чтобы сохранить это. Даже если цена — чужая жизнь.

Мы шли всё дальше, углубляясь в чащу, где знакомые тропинки сменились едва заметными тропами. Воздух стал гуще, наполнился запахом влажной земли, прелой листвы и чего-то ещё, острого и травянистого — возможно, той самой травы из моего выдуманного видения.

Я внимательно вглядывался в окружение, делая вид, что ищу нечто конкретное, хотя мой взгляд скользил мимо растений, цепляясь за рельеф местности, ища подходящее место. Мне нужно было увести его подальше, в такое глухое место, откуда до деревни не донесётся даже крик.

Харун шёл за мной безмолвно, но его молчание было не пустым — оно было наполнено доверием. И в этой тишине мои мысли зазвучали с пугающей ясностью.

«Он предал меня, — сурово напоминал я себе, — он всего лишь инструмент. Его чувства, его прошлое, его тихая доброта — всё это иллюзия, пелена, закрывающая суть: он угроза. Он — сучка Заргаса. А главное — он сам выбрал этот путь! Никто не мешал ему придти ко мне и всё рассказать…».

С каждым шагом этот внутренний диалог становился всё жёстче, безжалостнее, выжигая последние крохи сомнений. Но я всё равно не решался… мне было тяжело. Очень тяжело.

Мы брели в неизвестном направление, наверное, около трёх часов. Я тупо шёл вперёд, пытаясь настроить себя на убийство. И, наконец, решился, когда мы оказались на небольшой прогалине правее берега реки. Берег здесь был очень высоким и река, зажатая между двумя каменными стенами, изрядно шумела.

Мы пришли на возвышение, окружённое плотным кольцом старых деревьев. Посередине — обнажённый корень огромного то ли дуба, то ли чего-то подобного, вывороченный когда-то бурей, образующий естественный, скрытый от посторонних глаз бугор. Земля здесь была мягкой, рыхлой.

«Идеально», — промелькнуло во мне с леденящей душу деловитостью. Я остановился, обернулся к Харуну и указал на траву у подножия коряги.

— Вот она. Видишь, те листья? Собирай аккуратно, только самые верхние побеги. Я осмотрюсь вокруг, поищу ещё.

Он покорно кивнул, поставил свой пустой мешок на землю и, присев на корточки, начал работу. Его спина, согнутая в унизительной, привычной позе, была обращена ко мне. Сердце заколотилось где-то в горле, пульсируя в висках тяжёлым, мерным гулом. Время словно сжалось, превратившись в плотную, вязкую субстанцию.

Я видел каждую подробность: как шевелятся его плечи, как сквозь прореху в рубахе проглядывает старая рубцовая полоса на смуглой коже, как мошка кружит над его затылком. Моя рука сама потянулась к ножу за поясом. Металл был холодным, даже сквозь кожаную обёртку рукояти. В этот миг я отрешённо заметил, что мои пальцы не дрожат. Совсем. Во мне была только цепкая, уверенная сила.

Когда я сделал бесшумный шаг вперёд, а тень моя накрыла его сгорбленную фигуру, Харун вдруг заговорил, не оборачиваясь.

— Хозяин, — сказал он, — здесь, у корня, растёт ещё одна трава. Вот… Видишь? С красными прожилками на стебле. Она… она ядовитая. Её нельзя смешивать ни с чем! Я видел такое в детстве, в наших горах. Скотина, которая её съедала, умирала в муках. Может, нам нужно поискать вашу трав в другом месте? А то… вдруг она перемешалась?

Он произнёс это с той же простой, будничной заботой, с которой чинил сеть или выбивал шкуру. С заботой о деле, о результате. Эти слова повисли в воздухе, обретя физическую тяжесть. Они ударили в меня не в грудь, а куда-то глубже, в то самое место, где только что царила холодная решимость, и разнесли её в клочья.

Внезапно я с предельной, мучительной ясностью увидел всю абсурдную чудовищность замысла. Передо мной был не «инструмент», не «пешка», не «угроза». Передо мной был человек. Простой, несвободный, сломанный судьбой человек, который в последние мгновения своей невольничьей жизни думал не о себе, а о том, как аккуратнее выполнить приказ и уберечь работу от случайной примеси.

Мысль о том, чтобы воткнуть нож в эту согнутую спину, внезапно вызвала во мне приступ такого острого, физиологического отвращения, что меня чуть не вырвало. Рука сама разжалась, и нож остался в ножнах…

Я стоял, парализованный этим прозрением, не в силах вымолвить ни слова.

Шум леса вернулся — щебет птиц, шелест листьев, отдалённое журчание воды. И эти звуки больше не казались мне равнодушными свидетелями. Они звучали как обвинение. Я смотрел на свои руки — руки, которые только что были готовы убить, и видел в них не орудие власти, а орудие позора.

«Что с тобой стало, Макс?» — этот вопрос вернулся, но теперь он сворачивал мне кишки, не давая нормально вдохнуть.

Я так ни на что и не решился…

Тюк совершенно бесполезной травы был набран, тщательно упакован и раб взвалил его на плечо. Мы неторопливо двинулись назад, в сторону дома и я всё ещё пребывал в каком-то полу оглушенном состоянии…

Сначала в глубине леса послышался резкий, сухой треск, словно кто-то сломал толстую ветку. Мы с Харуном остановились и одновременно подняли головы, насторожившись. Треск повторился, ближе, и за ним последовал затухающий, пронзительный крик какой-то лесной птицы — не песня, а предостерегающий визг.

И вдруг, словно по сигналу, лес взорвался звуками. Птичья стая взмыла над деревьями и начала истошно вопить, словно взбесилась вся одномоментно, хором. Защебетали, захлопали крыльями мелкие птицы в кустах, с громким карканьем сорвалась с верхушки высокого хвойника серая тварь, похожая на ворона, где-то справа затарахтела, спасаясь бегством, стайка мелких пичуг. Этот шум, нарастая, катился по чаще, превращаясь в гулкую, многоголосую волну ужаса.

Спереди от нас, из-за темной стены деревьев, с оглушительным шелестящим грохотом вырвалась и взмыла вверх ещё одна огромная стая птиц — какие-то пестрые малявки, слившиеся в одно трепещущее, темное облако. Они пронеслись над самой нашей головой, заслоняя на мгновение