Физрук по понятиям - Евгений Анатольевич Попов

не хотел, чтобы мы сдались. Он бы сказал: «Вы чего, фраера, носы повесили? Команда! Строиться!» Мы выйдем и будем играть. За него. За школу. Если проиграем — проиграем. Но мы не сдадимся без боя. Поняли?

Пацаны переглянулись и молча начали подниматься. Кузя вздохнул и кивнул. Тоха хлопнул Витьку по плечу. Лёва молча сдёрнул полотенце с лица и сел.

— Сём, ты как? — Савельев подошёл к нему. — Сможешь без него?

Сёма посмотрел на мяч в своих руках. Потом поднял глаза — и в них что-то мелькнуло. То ли страх, то ли решимость.

— Я попробую. Он говорил: пока техники никакой у меня нет задача простая: жду мяч, ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, локоть под девяносто градусов…

— Тогда пошли.

Они вышли из раздевалки — пацаны в новой сине-белой форме с логотипом «Борзов-Фарм» на груди и номерами на спине. Лица мрачные, плечи опущены. Они шли на игру, которую, как им казалось, они уже проиграли.

Спортзал встретил их гулом. Трибуны были заполнены едва на треть — в основном родители, несколько учителей. Тамара Петровна сидела в первом ряду с непривычно ярким платком на плечах и нервно теребила его край. Алиса, пристроившаяся рядом, хмуро смотрела на табло.

Соперник — вторая школа — уже разминался на площадке. Козырь, высокий наглый парень с прыщавым лицом, и его коренастый друг, которого все звали Буйволом за бычью шею, лениво перебрасывались мячом. Увидев третью школу, Козырь усмехнулся и громко, так, чтобы слышали все, сказал:

— О, алкашня приперлась. А где ваш физрук-лошара? Слышал, его менты замели.

Савельев сжал кулаки, но сдержался. Судья дал свисток. Игра началась.

Кузя проиграл вбрасывание — высокий центровой второй школы легко перепрыгнул его. Первая же атака соперника — быстрый проход, пас под кольцо, два очка. Третья школа попыталась ответить: Савельев повёл мяч, запутался в ногах, упал. Потеря. Козырь перехватил, убежал в отрыв и забил сверху. 0:4. Трибуны второй школы взорвались.

…Сёма впервые коснулся мяча только на третьей минуте. Он получил пас от Савельева на дуге, прицелился, бросил — и мяч ударился о дужку. Сёма закусил губу, руки дрожали. «Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, локоть…» — бормотал он, но тело не слушалось.

Соперник подобрал отскок и снова наказал — быстрая атака, ещё два очка. 4:12.

Савельев пытался ставить заслоны, но его просто сносили. Коренастый Буйвол играл грязно — толкался локтями, цеплял за майку, бил по рукам. Судья свистел редко, а когда свистел — показывал в другую сторону. Тоха и Витя в защите не успевали — фланги соперника были слишком быстрыми.

К концу первой четверти счёт был 8:22. Минус четырнадцать.

Очередной аут. Савельев тяжело дышал, пот тёк по лицу. Сёма смотрел в пол, губы дрожали. Кузя закрыл лицо ладонями. Тоха и Витя молчали. Лёва, который вообще редко говорил, выдавил:

— Всё. Это конец.

На трибунах было тихо. Зрителей всё так же мало, и те немногие, что пришли, сидели подавленные. Тамара Петровна прижимала платок к губам. Алиса смотрела на дверь. В углу зала, у самого выхода, стояла Машка. Рыжая девчонка из восьмого «А», в которую был влюблён Сёма. Она смотрела на площадку, прикусив губу, и в глазах её стояли слёзы. Она видела, как Сёма только что в очередной раз промазал и мяч улетел за пределы площадки. Руки парня дрожали.

— Сём, — прошептала она. — Ну давай же…

И в этот момент дверь спортзала с грохотом распахнулась…

* * *

— Таааайм ауууут! — рявкнул я, и мой голос, хриплый и сорванный, перекрыл шум трибун. — Команда! Строиться! Живо!

Всё замерло. Пацаны на площадке остановились и обернулись. Савельев выронил мяч. Сёма оступился и шлепнулся на пятую точку. Кузя открыл рот. А я, прихрамывая, шагнул на площадку.

В зале повисла тишина. А потом всё взорвалось.

— Вениамин Львович! — Савельев первым опомнился и бросился ко мне.

Трибуны загудели. Крики, аплодисменты, кто-то свистел, кто-то орал: «Физрук! Физрук вернулся!» Тамара Петровна вскочила, прижала ладонь ко рту и заплакала, не скрываясь. Машка у дверей смотрела то на меня, то на Сёму.

Я сделал шаг на площадку. Второй. Третий. Хромал, конечно, но шёл.

Пацаны сорвались с мест и встали вокруг меня.

Я взглянул на Савельева.

— Савельев. Как игра?

— Минус четырнадцать, Вениамин Львович, — голос капитана дрожал.

— Это я уже знаю. Не стыдно? Проиграть — это не позор, если ты выложился на сто процентов, значит, соперник был действительно лучше. Повторяю — как игра? Вы выложились на сто процентов?

Савельев уставился молча под ноги.

Я перевел взгляд на Сёму.

— Борзов. Сколько трёхочковых положил?

— Ни одного, — Сёма виновато озирался. — Я мазал. Руки тряслись.

— Понял.

Я обвёл пацанов взглядом. Пауза.

— Значит, так. Я жив. Как видите, немного потрёпанный, но живой. И я сюда не для того припёрся, чтобы смотреть, как вы сливаете игру. Сейчас будет перерыв, осталась одна минута. Просто продержитесь и не пропустите и потом обсудим план.

Пацаны вышли на площадку с горящими глазами. Я видел, как изменилась их осанка — плечи распрямились, подбородки вздёрнулись. Они больше не выглядели как побитые щенки. В них проснулась злость, которую я вдалбливал в них на каждой тренировке, пусть их прошло и не так уж много. Вторая школа попыталась разыграть привычную комбинацию: Козырь повёл мяч, отдал пас Буйволу, и тот попёр на Кузю, рассчитывая продавить его массой, как делал весь первый период. Но Кузя, который только что выглядел растерянным и подавленным, вдруг шагнул навстречу. Резко, уверенно, без тени страха. Он врезался в Буйвола грудью, выставив руки, и тот, не ожидавший такого отпора, пошатнулся, потерял равновесие и рухнул на паркет.

Судья свистнул.

— Фол! Номер девятый, блокировка!

Я вспыхнул. Чистый приём! Я схватил со скамейки бутылку воды и с размаху швырнул её об пол. Крышка отлетела, вода брызнула во все стороны, по полу растеклась лужа.

— Ты что творишь, судья⁈ — рявкнул я. — Он стоял! Этот фраер сам в него врезался!

Но судья уже показывал на линию штрафного. Буйвол, кряхтя, поднялся с пола и пошёл пробивать. Вид у него был растерянный — он явно не ожидал, что кто-то в команде аутсайдеров может встретить его так жёстко.

На трибунах зашевелились. Тамара Петровна, увидев, как я швырнул бутылку, вскочила и закричала:

— Судью на мыло!

Это было настолько