Городской голова. Том 4 - Роман Тард

он уже не мог вовсе — даже того немногого, что выговаривал месяц назад. Речь ушла совсем. Осталась только эта связь через глаз да через руку. Я взял его руку — холодную уже, холоднее, чем месяц назад, остывающую с краёв, как остывает всё уходящее, — и держал. И он, кажется, опять, как тогда, чуть сжал мою — совсем слабо, на пределе уходящих сил, но сжал. Последнее, что он мог. Последнее, что осталось от грозного Гордеева, тридцать лет державшего город железной хваткой, — это слабое пожатие холодеющей руки, обращённое к вчерашнему врагу.

Я держал его руку и говорил — тихо, не ради смысла слов, которых он, может, уже и не разбирал, а ради звука живого голоса рядом, который, говорят, умирающие слышат последним, когда всё прочее уже отказало. Говорил, что я тут, что не уйду, что он не один. Говорил, что Морозкин кланялся и зла не держит — ещё раз говорил, на случай, если в тот раз не дошло. Говорил что-то ещё, не помню что, — те простые, без смысла почти, слова, какими провожают, и которые весят не смыслом, а теплом.

И, говоря, я думал о том, как странно и непоправимо одинок человек у этой черты. Сколько ни сиди рядом, сколько ни держи за руку, сколько ни говори тёплых слов — а порог он переступает один, совсем один, и никто, никакая любовь, никакая близость не проводит его дальше последней черты, у которой все провожающие останавливаются. Я мог проводить Гордеева до этого порога — посидеть, подержать руку, согреть последним теплом живого голоса. Но дальше он шёл сам, в одиночку, в ту тьму или тот свет, о котором живым знать не дано. И в этом одиночестве уходящего было что-то такое, отчего вся наша вражда, все восемнадцать лет, все ходы и контрходы делались до того ничтожны, что и вспоминать о них у этого порога было стыдно, как стыдно вспоминать мелкую ссору над гробом.

Пётр Тарасович, сидевший по другую сторону, тоже держал отцовскую руку — правую, неживую, ту, что отнялась ещё от первого удара. И мы держали Гордеева с двух сторон — сын за мёртвую уже руку, враг за ещё живую, — будто общими руками удерживали уходящего ещё на минуту, на две, на этом берегу, хоть и знали оба, что не удержат, что оторвётся, что так положено.

* * *

Серафим пришёл под утро — Пётр Тарасович послал и за ним.

Он встал у изголовья, раскрыл требник, начал читать отходную — те древние, ровные, тысячу лет читаемые над уходящими слова, в которых нет ни страха, ни надрыва, а есть величавое, привычное церкви сопровождение души за порог. Я не молился вместе с ним — не умел по-здешнему, да и вера моя была не такая. Но я сидел, держал руку Гордеева и слушал ровный серафимовский голос, читавший отходную, и в этом голосе, в этих словах, в двух свечах, в ладане, в редеющем дыхании старика было то величавое и простое, перед чем смолкает всякое неверие: тайна перехода, обставленная тысячелетним обрядом, который не объясняет тайны, но даёт человеку не остаться перед ней в одиночестве и в дикости.

Гордеев отходил под чтение. Дыхание его делалось всё реже, провалы — всё длиннее. Серафим читал. Пётр Тарасович беззвучно плакал у изголовья. Я держал холодеющую руку. За прикрытыми ставнями светало — медленно, по-зимнему, сквозь падающий снег.

Я никогда прежде — ни в той жизни, ни в этой — не сидел вот так у самого порога чужой смерти, час за часом, держа руку уходящего. В прежней жизни смерть проходила мимо меня стороной, в больницах, за закрытыми дверями; человек уезжал и либо возвращался, либо нет, а самого перехода никто не видел — его прятали, выносили за скобки. А здесь смерть была частью жизни: умирали дома, при родных, под чтение. И, сидя так, я не чувствовал того ужаса, какого ждал бы от себя прежнего. Было тихо. Было торжественно. Серафим читал ровно, в сотый, в тысячный раз, и в этой ровности было спокойствие человека, давно знающего то, к чему я только прикасался.

И в какой-то миг — я не сразу разобрал, в какой именно, так это было тихо, — дыхание не вернулось из очередного провала.

Серафим, не прерывая чтения, чуть изменил голос — я по этой перемене и догадался, что свершилось. Он дочитал, перекрестил отошедшего, закрыл требник. Стало очень тихо. Пётр Тарасович, поняв, опустился на колени у кровати и припал лбом к отцовской руке — той, что я не держал. А я ещё держал свою, чувствуя, как она окончательно, бесповоротно стынет под моей, как уходит из неё последнее тепло, — и не сразу отпустил, потому что отпустить руку умершего — это последнее, что для него делаешь, и не хочется торопиться с последним.

Гордеев умер на рассвете, в первый снег, восемнадцать лет провоевав с Морозкиными и полтора года со мной, — умер не побеждённым и не победителем, а просто умершим, как умирают все, и грозные, и кроткие, и правые, и виноватые. Часы на стене показывали начало восьмого. За ставнями вставало бледное зимнее утро. Свечи у изголовья дрожали, оплывая, и Серафим, дочитав, тихо задул одну из них, а другую оставил гореть — у изголовья усопшего, по обычаю, свеча у изголовья горит, пока покойника не вынесут из дома.

* * *

Я отпустил наконец его руку, сложил её, как положено, поднялся.

Постоял над ним. Странно было смотреть на мёртвого Гордеева. При жизни — последние полтора года — он был для меня силой, угрозой, противником, тем, с кем считаешься. Месяц назад, у одра, он стал умирающим человеком, которого я пришёл проводить. А теперь он был просто мёртвым телом, оставленным отлетевшей жизнью, — и ни силы, ни угрозы, ни вражды в нём больше не было, было одно то величавое спокойствие, какое смерть кладёт на всякое лицо, разглаживая прижизненные страсти. Лицо его, обвисшее и перекошенное болезнью, в смерти разгладилось, успокоилось, и в этом успокоившемся лице я разглядел вдруг то, чего не видел в живом: что он был, в сущности, несчастен. Всю жизнь несчастен — той глухой, не сознающей себя несчастностью человека, который собирал и держал, не зная, зачем, и умер, не успев понять, что прожил мимо главного.

— Был он плохой человек, Пётр Тарасович, — сказал я тихо, не для того, чтоб уязвить сына, а